– Поговорить, – ответила она, медленно приближаясь и садясь на ковёр напротив меня. – По душам. Как подобает соперницам перед решающей схваткой.

– Мы не соперницы, – возразила я, откладывая иголку и внимательно посмотрев на неё. – Ты проиграла ещё до того, как я попала в стан.

Лицо её перекосилось от ярости, как будто я ударила её по лицу.

– Проиграла? – прошипела она, и в голосе её зазвучал яд. – А ты думаешь, выиграла? Думаешь, он тебя на самом деле любит?

– Знаю, что любит, – ответила я твёрдо.

– Дура! – выплюнула Саргата, вскакивая с места. – Слепая, наивная дура! Он играет с тобой, как кот с мышью! Пользуется твоей северной глупостью!

Я отложила шитьё, поднялась следом, чувствуя, как напряжение в воздухе становится почти физически ощутимым.

– Что случилось? – спросила я мягче, видя боль в её глазах под маской ярости. – Что тебя так мучает на самом деле?

– То, что видела собственными глазами! – закричала она, размахивая руками. – Видела, как он смеялся над тобой со своими приближёнными! Как называл тебя "удобной дурочкой"! Как говорил, что держит рядом только для забавы!

Слова её впились в сердце, как ядовитые стрелы. Я почувствовала, как холод разливается по венам, как начинают дрожать руки. Даже если это была ложь, семя сомнения уже было посеяно.

– Лжёшь, – прошептала я, но голос прозвучал неуверенно.

– Не лгу! – торжествующе воскликнула Саргата, заметив моё замешательство. – Хочешь, расскажу подробности? Как он говорил, что северные женщины хороши только в постели, да и то скучноваты? Как смеялся над твоей "детской наивностью"? Как обещал скоро найти себе новую забаву помоложе?

Каждое слово било, как удар плети. Разум понимал, что это, скорее всего, ложь, но сердце уже сжималось от боли. А что, если правда? Что, если он действительно играет со мной? Что, если я всего лишь очередная игрушка в его коллекции экзотических женщин?

– Видишь, – злорадно сказала Саргата, внимательно изучая моё лицо. – Уже сомневаешься. И правильно делаешь. Мужчины все одинаковы – берут то, что хотят, а потом выбрасывают, как надоевшую вещь.

Она развязала мешочек, начала высыпать содержимое на ковёр. Травы – сушёные, чёрные, скрученные, источающие странный, сладковатый запах с горькими нотками.

– Что это? – спросила я, отступая на шаг.

– Спасение, – ответила Саргата, и в голосе её зазвучали почти нежные нотки. – От боли. От унижений. От будущего, которое будет хуже смерти.

Она начала раскладывать травы по кругу, создавая сложный узор, бормоча что-то на древнем наречии, которое было старше монгольского языка. Слова звучали как заклинания, как призывы к тёмным силам.

Воздух в шатре стал густым, тяжёлым, словно перед грозой.

– Ты что делаешь? – встревожилась я, пытаясь подойти к выходу.

– Обряд, – ответила она, не поднимая головы от своего страшного дела. – Древний. Тот, что убивает не тело – душу. Тот, что делает женщину пустой внутри, неспособной любить, чувствовать, надеяться.

Она зажгла травы кремнём и кресалом, и от них поднялся дым – едкий, удушливый, странного зеленоватого цвета. Я попыталась встать, дойти до выхода, но ноги вдруг стали ватными, не слушались. Голова кружилась, мысли путались, как нити в клубке.

– Что ты делаешь со мной? – прохрипела я, хватаясь за стойку шатра.

– Освобождаю, – ответила Саргата с дикой улыбкой, в которой была и радость, и безумие. – От любви к нему. От надежд. От мечтаний. Скоро ты станешь пустой внутри, как я. И тогда поймёшь – мужчины не стоят женских слёз.

Дым становился всё гуще, окутывал меня, проникал в лёгкие. Я чувствовала, как что-то в груди начинает остывать, замерзать. Воспоминания о его нежности, о словах любви, о ночных поцелуях – всё это словно покрывалось льдом, теряло яркость, становилось серым и безжизненным.

– Нет, – прошептала я, пытаясь бороться с наваждением. – Не хочу…

– Не твоё дело, – отрезала Саргата, подбрасывая в костерок новые травы. – Это для твоего же блага. Поверь мне – лучше быть мёртвой внутри, чем мучиться от любви к тому, кто тебя не ценит.

Она продолжала шептать заклинания, а дым окутывал меня всё плотнее. И вдруг я почувствовала – что-то во мне действительно умирает. Не тело – часть души. Та часть, что умела любить безоглядно, доверять полностью, надеяться вопреки всему.

И в этот момент Саргата резко поднялась, выхватила из-за пояса кинжал – длинный, узкий, с изогнутым клинком. Лезвие сверкнуло в свете горящих трав.

– А теперь, – прошипела она, занося оружие над моей головой, – умри, северная сука! Умри, чтобы больше никогда не стоять между мной и моим счастьем!