И в первый раз за все эти месяцы я чувствовала себя по-настоящему дома. Не потому, что была в безопасности, а потому, что была там, где нужна.

После победы над китайцами мы вернулись в стан как герои, встреченные ликованием всего племени. Воины пели протяжные песни о храбрости хана, о том, как степные сабли рассекали имперские доспехи, как степные стрелы находили вражеские сердца. Женщины ткали ковры с изображением битвы – золотыми нитями вышивали скачущих всадников, серебряными – блеск оружия, красными – кровь поверженных врагов.

Дети играли в войну во дворах между шатрами, размахивая деревянными саблями, изображая то китайских солдат, то степных героев. Девочки наперебой хотели быть "хатун на белом коне", что спасла мальчика из вражеских рук.

Но больше всего говорили обо мне.

О северной хатун, что спасла степного ребёнка прямо в разгар кровавого сражения. О женщине, что не побоялась вскочить в кольцо вооружённых врагов ради чужого дитя. О том, как китайцы приняли её за богиню милосердия и не посмели поднять на неё руку.

Слава эта была сладкой, опьяняющей, как степной мёд или крепкий кумыс. Впервые в жизни меня почитали не за красоту лица, не за знатность рода, не за богатство приданого, а за поступок. За то, что рискнула жизнью ради ребёнка.

Старцы подходили ко мне, кланялись и говорили: "Тэнгри послал тебя к нам, хатун. Ты – благословение небес." Молодые матери приносили своих детей, чтобы я их благословила. Воины, участвовавшие в битве, рассказывали, как я появилась среди сражения, "словно валькирия из северных сказаний".

Но была одна, кому эта слава была как раскалённый кинжал в сердце.

Саргата.

Я видела, как она смотрит на меня из толпы во время празднования победы. Стояла в тени большого шатра, закутанная в тёмный плащ, но глаза её горели таким огнём ненависти, что воздух между нами, казалось, плавился от жара. Губы были сжаты до белизны, руки стиснуты в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

А когда хан поднял меня на руки перед всем станом, когда закричал на весь мир: "Вот она, моя алтан, моя удача, моя сила!" – лицо Саргаты исказилось гримасой такой боли и ярости, что на мгновение она стала похожа на демона из древних легенд.

Я понимала её. Понимала эту боль, эту всепоглощающую ярость. Когда-то она была первой среди его женщин. Его фавориткой, его гордостью, той, кого он выделял среди всех остальных. Её красота воспевалась акынами, её мнение учитывалось в важных делах, её слово имело вес.

А теперь… теперь все видели только меня. Все славили только меня. Её изысканная красота, её гордость, её прежнее влияние – всё меркло рядом с моей новой славой спасительницы детей, заступницы слабых, милосердной хатун.

И я знала – такая женщина не простит. Не забудет. Будет мстить с терпением и коварством змеи, ждущей удобного момента для нанесения смертельного удара.

Но не думала, что этот момент наступит так скоро.

Прошло три дня после триумфального возвращения. Стан постепенно возвращался к обычной жизни – воины чинили оружие и снаряжение, женщины готовили еду и ткали, торговцы приезжали с далёких земель, привлечённые славой великой победы.

Я сидела в нашем шатре – теперь мы спали вместе, в ханском шатре, большом, роскошно украшенном коврами и шёлками, – и чинила своё белое платье, порванное во время битвы. Ткань была дорогой, шёлковой, но разрывы от китайских стрел оставили на ней неровные края, которые нужно было аккуратно подшить.

Хан ушёл на совет со старейшинами и нойонами, обсуждать планы дальнейших походов, распределение военной добычи, назначения новых командиров взамен павших в бою. Такие советы могли длиться до глубокой ночи – степняки любили подолгу обсуждать каждое решение.

А я наслаждалась редкой тишиной и покоем, возможностью просто быть женщиной, заниматься женскими делами, а не играть роль символа или талисмана удачи.

За стенами шатра слышались обычные вечерние звуки – смех детей, голоса женщин, обсуждающих хозяйственные дела, далёкая музыка из шатра, где молодёжь устроила танцы.

И тут вошла она.

Без стука, без разрешения, без предупреждения. Вошла стремительно, решительно, как хозяйка, как та, у кого есть неоспоримое право находиться здесь. Полог за ней захлопнулся с глухим звуком, отрезав нас от внешнего мира.

В руках у неё был кожаный мешочек, туго стянутый сухожильными шнурками, а в глазах – что-то страшное, отчаянное, как у загнанного в угол зверя.

– Что тебе нужно, Саргата? – спросила я спокойно, не отрывая глаз от шитья, хотя сердце уже забилось быстрее.