– Убей их всех, – шептала я, сама не понимая, откуда взялись эти слова, откуда эта жажда крови. – Покажи им, что значит сила степи. Покажи, кто здесь хозяин!

Битва разгорелась по всему фронту. Степняки атаковали волнами – налетали, стреляли, отходили, снова атаковали. Китайцы держали строй, отбивались щитами и копьями, но под градом стрел их ряды редели.

На левом фланге завязалась кавалерийская схватка – китайские всадники в тяжёлых доспехах против степных конных лучников. Лязг металла, ржание коней, крики раненых сливались в симфонию войны.

Битва длилась часами. Солнце поднялось высоко, превратив поле в раскалённую сковороду. То одна сторона теснила другую, то наоборот. Я видела, как падают люди – и степняки, и китайцы. Видела, как земля пропитывается кровью, становится красно-бурой, липкой. Видела, как кони спотыкаются о тела, как стрелы торчат из щитов, как сабли тупятся от ударов.

А он всё сражался, всё был в гуще событий, и сердце моё останавливалось каждый раз, когда вражеские клинки подходили к нему слишком близко. Несколько раз я видела, как китайские воины окружали его, и каждый раз он прорывался, оставляя за собой груды тел.

К полудню исход битвы стал склоняться в нашу пользу. Китайские ряды дрогнули, начали отступать. Степняки почуяли победу, их атаки стали яростнее.

И вдруг в бою случилось то, что заставило меня забыть обо всём остальном.

На краю поля битвы, где схватка уже почти затихла, группа китайских воинов окружила пленного – мальчишку лет двенадцати, сына одного из степных военачальников. Я узнала его – это был Бату, сын нойона Субудая, храброго командира правого фланга.

Мальчик был ранен – кровь текла из раны на голове, левая рука висела безжизненно. Но он стоял прямо, не склоняя головы, даже перед лицом смерти. В его глазах был страх, но и гордость – гордость сына степи.

Китайцы не убивали его сразу. Они что-то кричали на своём языке, размахивали мечами, явно пытаясь что-то выяснить. Возможно, требовали информацию о расположении наших войск. Возможно, просто наслаждались властью над беззащитным ребёнком.

А потом я увидела, как один из них – офицер в золочёных доспехах с плюмажем на шлеме – поднял меч над головой ребёнка. На лице его была жестокая улыбка.

– Нет! – закричала я так громко, что мой голос, казалось, перекрыл шум битвы.

И, не слушая протестов телохранителей, не думая об опасности, бросилась вниз, к месту боя.

– Хатун, стой! – кричал за спиной Джэбэ. – Это безумие!

Но я уже неслась по склону холма на белом Цагаане. Конь понял мою решимость и летел, как степной ветер. Грива развевалась, копыта выбивали искры из камней. Я скакала напрямик, через груды тел, через лужи крови, не думая ни о чём, кроме одного – спасти ребёнка.

Меч уже опускался, когда я влетела в кольцо китайских воинов. Цагаан встал на дыбы, передними копытами отбив удар, предназначенный мальчику. Я соскочила с седла и встала между китайцами и ребёнком, раскинув руки.

– Стойте! – закричала я на ломаном китайском, который немного знала от торговцев. – Это дитя! Что вы делаете?!

Воины остолбенели, увидев меня. Белое платье, развевающиеся золотые волосы, лицо, искажённое праведной яростью – я была похожа на валькирию из северных сказаний, на богиню войны, спустившуюся с небес защитить невинного.

Один из них, тот самый офицер в золочёных доспехах, выкрикнул что-то резкое на китайском. Другие воины опустили оружие, не зная, что делать. В их глазах читались удивление, растерянность, даже страх.

– Отпустите ребёнка! – требовала я, хотя знала, что мой китайский далёк от совершенства.

Но язык материнского инстинкта универсален. Мой тон, мои жесты, моё лицо говорили громче слов. Китайцы переглядывались, явно пытаясь понять, кто я такая и откуда взялась.

Мальчик за моей спиной что-то прошептал – молитву или заклинание. Я чувствовала, как дрожит его маленькое тело, но он не плакал, не умолял о пощаде. Достойно встречал судьбу, как подобает сыну степи.

А в это время к нам подъехал он – мой хан, мой муж. Лицо его было залито кровью – не его, а врагов. На доспехах зияли вмятины от ударов мечей и копий, но глаза горели триумфом победителя. За ним скакали его воины – элитная гвардия, готовая умереть за своего вождя.

– Отойдите от моей жены, – сказал он китайцам на их языке, который знал от торговцев и дипломатов. – Или умрёте все здесь и сейчас.

Голос его был спокойным, почти ласковым, но в нём слышалась сталь. И китайцы это поняли.

Офицер что-то быстро проговорил, указывая на меня. В его словах слышались нотки благоговения, даже страха. Остальные воины попятились, словно увидели привидение.