Слова эти жалили, как осиные укусы. Каждое было болезненным, но не смертельным. Хуже было понимание того, что отныне эти шёпоты будут сопровождать каждый мой шаг.

Но я продолжала идти, сжав зубы. Если они считают меня ведьмой – пусть так. Если думают, что я околдовала их хана – их право. Главное, чтобы не видели, как дрожат мои руки под плащом, как бьётся сердце от страха и неуверенности.

У источника, где женщины набирали воду для хозяйства, меня окружили. Не агрессивно – просто встали кольцом, как стая волчиц, изучающих чужака на своей территории. Глаза их были настороженными, враждебными, полными вопросов, на которые они боялись получить ответы.

– Ну что, княжна, – сказала одна, постарше, с лицом, избороздённым морщинами, как древняя кора. Руки её были сильными, рабочими, покрытыми мозолями от тяжёлого труда. – Добилась своего?

– Чего добилась? – спросила я, стараясь держаться спокойно, хотя внутри всё сжалось от напряжения.

– Хана в сети заманила, – ответила другая, помоложе, с завистью в голосе и злобными искорками в глазах. – Теперь небось думаешь, всем нами командовать будешь? Порядки свои наводить?

– Я ни о чём таком не думаю, – сказала я честно. И это была правда – я вообще ни о чём не думала, кроме того, как пережить этот день.

– А о чём думаешь? – встряла третья, молодая, с ребёнком на руках. Младенец плакал, чувствуя напряжение матери. – О том, как наши мужья теперь на тебя засматриваются? О том, как дети наши шепчутся о русской колдунье?

Слова их становились всё злее, голоса – громче. Круг сжимался, и я чувствовала себя затравленной дичью. Понимала – они боятся. Боятся перемен, боятся того, что чужачка может изменить их привычный мир, нарушить установленный порядок. И этот страх искал выход в агрессии, в желании прогнать источник беспокойства.

– Она думает, что лучше нас, – прошипела кто-то из толпы. – Что её белая кожа да жёлтые волосы дороже нашей крови!

– Да что в ней особенного? – подхватила ещё одна. – Тощая, бледная, как больная! Что хан в ней нашёл?

– Может, и правда ведьма? – пробормотала старуха, креститься по-христиански. – Может, зелья какие знает?

Толпа наступала, и я почувствовала реальную опасность. В глазах женщин плескалась ненависть – не личная, а племенная. Ненависть к чужому, к тому, что угрожает их миру, их традициям, их пониманию правильного порядка вещей.

Я попятилась, нащупала за спиной холодный камень источника. Некуда было отступать. А женщины придвигались всё ближе, и в некоторых руках я заметила ножи – те самые, что использовались для разделки мяса.

И вдруг – тишина. Все разом замолчали, застыли на месте, отступили в стороны. Даже ребёнок перестал плакать, как будто почувствовал приближение силы, перед которой отступают все человеческие страсти.

Я обернулась и увидела его.

Хан шёл через стан медленно, размеренно, не торопясь, но в каждом его шаге чувствовалась такая власть, такая неоспоримая сила, что даже воздух вокруг напрягся. Воины расступались перед ним, как волны перед носом корабля, женщины падали ниц, дети замирали в почтительном молчании.

Лицо его было каменным, вырезанным из гранита. Глаза – холодными, как зимнее небо перед бураном. А рука лежала на рукояти меча – не сжимала, просто лежала, но в этом жесте читалась готовность к мгновенному действию.

– Би ямар нэгэн асуудал сонссон уу? – спросил он тихо, но голос его разнёсся по всему стану, долетел до самых дальних шатров. – Я слышал какие-то проблемы?

Женщины молчали, опустив головы, как птицы перед ястребом. Но старшая, та, что начала разговор, нашла в себе смелость ответить:

– Нет проблем, хан. Просто… говорили.

– О чём говорили? – Голос его стал ещё тише, и это было гораздо страшнее любого крика. В тишине слышались только плеск воды в источнике да далёкое ржание коней.

– О… о ней, – женщина кивнула в мою сторону, не поднимая глаз. – О том, что она…

– Что она? – перебил хан, делая шаг вперёд, и земля под его ногами, казалось, дрогнула.

Женщина сглотнула, поняв, что зашла слишком далеко. В глазах её мелькнул страх, понимание того, что следующие слова могут стать последними в её жизни.

– Она чужая, хан, – пролепетала она срывающимся голосом. – Не наша. Не из нашего племени. Люди волнуются… боятся перемен…

Хан медленно обошёл кружок женщин, останавливая взгляд на каждой. И все, кого касался его взор, сжимались, как будто хотели провалиться сквозь землю. В его движениях была кошачья грация хищника, что выбирает, с кого начать расправу.