Вопрос повис в воздухе между нами, тяжёлый, обвиняющий. Долгая пауза. Я слышала только своё дыхание да его, размеренное, спокойное. Потом он тихо засмеялся – звук был горький, без радости.

– Ревнуешь, алтан? – спросил он, и в голосе его звучало удивление и что-то ещё – удовлетворение?

– Отвечай, – потребовала я, приподнимаясь на локте и глядя ему в глаза.

– По делам, – сказал он уклончиво, отводя взгляд. – Много дел у хана. А что, скучала?

Эта уклончивость разозлила меня больше прямого отказа отвечать. Я повернулась к нему спиной, натянула шкуру до подбородка, зарылась в неё, как в защитную броню. Не хотела, чтобы он видел, как дрожат мои губы, как слёзы подступают к глазам.

– Не скучала, – солгала я, и ложь прозвучала жалко даже для моих собственных ушей. – Просто любопытно.

Он помолчал, словно обдумывая что-то. Потом медленно лёг рядом, осторожно, как ложится раненый зверь. Не прикасаясь ко мне, просто лёг на спину и стал смотреть в потолок шатра, где тени плясали в лунном свете.

– Устал, – сказал он вдруг, и голос его прозвучал так, словно эти слова были вырваны из самой глубины души. – Очень устал.

В голосе его звучала такая усталость, такая безмерная, бездонная усталость, что я невольно обернулась. Хотела остаться равнодушной, но не смогла. В этих простых словах было столько боли, что сердце сжалось.

В тусклом свете, проникающем сквозь полог, его лицо казалось осунувшимся, постаревшим. Морщинки у глаз стали глубже, линии вокруг рта – резче. Он выглядел не как непобедимый хан, а как обычный человек, измученный жизнью и обстоятельствами.

– От чего устал? – спросила я помимо воли, и в голосе моём прозвучала неожиданная нежность.

– От всего, – ответил он, не поворачивая головы. – От войны, что длится уже половину моей жизни. От крови, что льётся рекой каждый день. От необходимости быть всегда сильным, всегда правым, всегда непобедимым.

Он замолчал, и в тишине шатра слышалось только наше дыхание да отдалённый вой волка где-то в степи.

– От одиночества, – добавил он тихо, и эти слова прозвучали как признание в смертном грехе.

Что-то в его голосе заставило моё сердце сжаться болезненно. Не от жалости – от чего-то более сложного, более болезненного. От узнавания. Потому что и я знала это чувство. Одиночество среди людей, пустота внутри, когда все видят в тебе только то, что хотят видеть.

– Ты не одинок, – сказала я, поворачиваясь к нему лицом. – У тебя весь стан. Тысячи воинов, что готовы умереть за тебя. Женщины, что молятся на твоё имя…

– Воины видят во мне только хана, – перебил он, и в голосе его прозвучала горечь. – Символ власти, знамя, за которым идут в бой. Женщины – только силу и богатство, возможность подняться над другими. А ты…

Он замолчал, отвернулся к стене шатра, где лунный свет рисовал причудливые узоры.

– Что я? – настаивала я, подвигаясь ближе.

– Ты видишь человека, – признался он, и голос его дрогнул. – Даже ненавидя меня, даже презирая – ты видишь того, кто скрывается под броней и властью. Видишь мои страхи, мою боль, мою слабость.

Его рука медленно потянулась ко мне, коснулась щеки. Прикосновение было лёгким, осторожным, почти робким. Пальцы дрожали, когда гладили мою кожу.

– Не трогай меня, – прошептала я, но не отстранилась. Не могла. Тело предавало разум, жаждало этих прикосновений.

– Почему? – спросил он, и в глазах его плеснула боль.

– Потому что не хочу быть одной из многих, – выдохнула я, и слова эти далились тяжело, словно каждое было каплей крови. – Не хочу делить тебя с другими женщинами.

Он резко поднялся, сел, посмотрел на меня внимательно. В лунном свете его глаза казались почти чёрными, бездонными.

– Кто тебе сказал, что ты одна из многих? – спросил он, и в голосе его зазвучала сталь.

– Саргата, – призналась я, опуская глаза. – Она говорила, что ты был с какой-то Алтани. Молоденькой монголочкой, что умеет…

Он выругался на своём языке – коротко, сердито, так, что воздух в шатре будто искрился от ярости.

– Муухай өвгөн! – прошипел он. – Проклятая ведьма! Хээрийн хүүхэд!

Слова звучали как заклинания, полные такой злобы, что я невольно отшатнулась. Но он сразу же смягчился, повернулся ко мне, взял за плечи.

– Слушай меня внимательно, – сказал он серьёзно, глядя прямо в глаза. – Да, у меня были женщины. Много женщин. Саргата не лжёт в этом. Но с того дня, как ты попала в мой стан, с того момента, как я впервые взял тебя в руки – никого другого не было.

– Лжёшь, – прошептала я, но в голосе не было убеждённости.