Саргата была права в одном – я влюбилась. Влюбилась в своего палача, в убийцу, в человека, который разрушил мою жизнь до основания. И эта любовь жгла изнутри, как раскалённое железо, как огонь, что пожирает всё на своём пути.

Но Саргата ошибалась в другом. Я не собиралась отступать. Не собиралась делить его с другими. Если он мой – значит, только мой. Если между нами есть что-то настоящее – я буду бороться за это.

А если нет… если нет, то лучше умереть, чем жить с этой болью, что разрывала грудь на части.

Но смерть подождёт. Сначала я узнаю правду. Сначала посмотрю ему в глаза и пойму – что я для него на самом деле. Трофей? Игрушка? Или что-то большее?

А потом решу – жить или умирать. Бороться или сдаться.

Любить или ненавидеть.

Флакончик лежал в складках платья, напоминая о себе прохладным прикосновением стекла к коже. Но пока что он оставался нетронутым. Пока что я выбирала жизнь.

Какой бы болезненной она ни была.

Он пришёл глубокой ночью, когда весь стан спал под звёздным куполом неба, и только ветер шелестел в траве да изредка фыркали кони, переминаясь с ноги на ногу во сне. Луна была почти полной, её серебристый свет просачивался сквозь полог шатра, создавая причудливые тени на стенах.

Я лежала без сна на шкурах, что пахли степными травами и дымом костров. Ворочалась, мучилась воспоминаниями о словах Саргаты, что въелись в сознание, как заноза в палец. "Он был у Алтани… молоденькой монголочки, что умеет такое делать языком…" Эти слова впивались в сознание, как раскалённые гвозди, не давая покоя ни на миг.

За окном стана слышались обычные ночные звуки – сонное пофыркивание лошадей, отдалённые голоса дозорных, треск углей в догорающих кострах. Где-то плакал младенец, где-то кашлял старик, где-то парочка тихо смеялась в своём шатре. Жизнь текла своим чередом, а я лежала и терзалась ревностью.

Флакончик с ядом лежал рядом, под краем подушки, набитой овечьей шерстью. Стеклянная поверхность была прохладной на ощупь, гладкой, как поверхность озера в безветренную погоду. Я то и дело касалась его пальцами, словно проверяя – на месте ли последний выход из этого кошмара, что стала моя жизнь.

Иногда я поднимала флакончик к глазам, рассматривала в лунном свете. Жидкость внутри была прозрачной, как слеза, как роса на утренней траве. Казалась такой невинной, безобидной. Трудно было поверить, что в этой маленькой ёмкости заключена смерть.

И вдруг – шорох полога. Тихий, осторожный, почти неслышный. Но я узнала бы этот звук среди тысячи других. Мой слух обострился за время плена, научился различать малейшие звуки, предупреждающие об опасности или о спасении.

Он вошёл бесшумно, как тень, как призрак в ночи. Но я почувствовала его присутствие каждой клеткой тела, каждым нервом. Воздух в шатре стал другим – более плотным, насыщенным его запахом. Запахом кожи, степного ветра, чего-то мужского и опасного.

Сердце ёкнуло, забилось быстрее, как птица в клетке, хотя я и приказывала себе оставаться равнодушной. Дыхание участилось, кожа покрылась мурашками. Предательское тело помнило его прикосновения и уже готовилось их встречать.

Лампа давно погасла, фитиль догорел, и в шатре было темно, как в могиле. Только лунный свет, просачивающийся сквозь щели, создавал слабые полосы серебра на полу. Но я видела его силуэт чётко, как будто он светился изнутри.

Широкие плечи, узкие бёдра, гордую посадку головы. Он стоял у входа, не двигаясь, и, казалось, смотрел на меня сквозь темноту. В его неподвижности было что-то настороженное, словно он тоже не знал, как себя вести.

– Не спишь? – спросил он тихо, и голос его прозвучал хрипло, словно он долго молчал.

– Не сплю, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

Он сделал несколько шагов, приблизился к моему ложу. Половицы не скрипнули под его весом – шёл осторожно, как хищник, привыкший подкрадываться к добыче. Сел на край шкур, не рядом – на некотором расстоянии, как будто чувствовал моё настроение, моё внутреннее напряжение.

В лунном свете я разглядела его лицо. Усталое, осунувшееся. Под глазами лежали тени, а сами глаза были тусклыми, потухшими. Волосы растрепались, выбились из косы, падали на лоб тёмными прядями.

– Что-то случилось? – спросил он, и в голосе его прозвучала искренняя тревога.

Я хотела промолчать, хотела повернуться к нему спиной и больше не говорить ни слова. Но слова вырвались сами собой, помимо воли:

– Где ты был позавчера?