Губы его находили самые чувствительные места, язык кружил вокруг сосков, заставляя меня вскрикивать от неожиданной остроты ощущений. Руки его блуждали по моему телу, находили те места, о существовании которых я и не подозревала.

– Тийм гоё, – бормотал он между поцелуями. – Такая прекрасная… моя женщина…

Я отвечала ему тем же – целовала его плечи, грудь, проводила языком по шрамам, что украшали его тело, как боевые награды. Под моими губами его кожа была горячей, солёной от пота, пахла степным ветром и чем-то мужским, опьяняющим.

Когда он вошёл в меня, я застонала – не от боли, как в первый раз, а от наслаждения, что захлестнуло с головой. Мы двигались медленно, смакуя каждое мгновение, каждое ощущение. Его глаза не отрывались от моих, в них плясали отблески лунного света и что-то более глубокое – нежность, страсть, любовь.

– Сайхан, сайхан, – шептал он, ускоряя ритм. – Минии амьдрал… моя жизнь…

Я обнимала его ногами, прижимала к себе, не желая отпускать ни на секунду. Мир сузился до этого шатра, до наших переплетённых тел, до ритма, что задавали наши сердца.

– Би чамайг хайрлаж байна, – кричал он в момент высшего напряжения. – Люблю тебя, алтан!

Волна за волной накрывала меня, уносила в водоворот ощущений, где не было ни боли, ни ненависти – только мы двое и эта невозможная, болезненная любовь.

Когда всё закончилось, мы лежали, не разнимая объятий. Он гладил мою спину, целовал в макушку, а я слушала, как бьётся его сердце под моей щекой, и думала – как же это случилось? Как я могла полюбить своего палача?

– О чём думаешь? – спросил он тихо, и пальцы его запутались в моих волосах.

– О том, что схожу с ума, – призналась я. – Люблю тебя и ненавижу одновременно. Хочу быть с тобой и хочу убежать прочь, в места, где нет войны и крови.

– Это нормально, – сказал он, поглаживая мою щёку. – Я чувствую то же самое. Хочу увезти тебя отсюда и хочу навсегда остаться рядом.

Мы помолчали, слушая ночные звуки степи. Где-то далеко выл волк, где-то плескалась вода в реке, где-то шелестела трава под ветром.

Потом он тихо засмеялся – звук был удивлённый, почти детский.

– Знаешь, что забавно? – сказал он, и в голосе его звучало искреннее недоумение. – Я завоевал полмира, покорил десятки племён. У меня тысячи воинов, несметные богатства, власть над жизнью и смертью. А чувствую себя беспомощным мальчишкой перед одной русской девчонкой.

– Не девчонкой, – поправила я, приподнимаясь и глядя ему в глаза. – Женщиной. Твоей женщиной.

Слова эти вырвались сами собой, без участия разума. Но, произнеся их, я поняла – это правда. Несмотря на всё, что было между нами, несмотря на боль и ненависть – я его. А он мой.

– Навсегда? – спросил он тихо, и в голосе его была робкая надежда.

– Не знаю, – честно ответила я. – Посмотрим, что будет завтра. Посмотрим, выживем ли мы в этом безумии.

Но в глубине души я уже знала ответ. Навсегда. Что бы ни случилось, куда бы ни завела нас судьба – мы связаны теперь нитью, которую не разорвать ни расстоянием, ни временем, ни даже смертью.

И это было одновременно самое прекрасное и самое страшное, что случалось со мной в жизни.

Флакончик с ядом всё ещё лежал под подушкой. Но теперь он казался мне реликвией из прошлой жизни, когда смерть казалась единственным выходом. Теперь у меня был другой выбор.

Любовь. Страшная, болезненная, невозможная – но настоящая.

И я выбирала её.

 Я не могла посмотреть на себя в зеркало.

Не потому, что стыдилась – стыд ушёл той ночью, растаял под его руками, растворился в шёпоте "люблю". Не потому, что сожалела о случившемся. Нет. Я боялась увидеть в отражении ту, кем стала. Женщину, которая сказала своему палачу "навсегда". Которая призналась себе в любви к человеку, что разрушил её мир и собрал заново – по своему образу и подобию.

Кусок отполированной меди, что служил мне зеркалом, лежал в углу шатра на низком столике, рядом с гребнем из слоновой кости и флакончиками с маслами. Дары хана, знаки внимания, что копились день за днём. Я обходила это место стороной, как обходят места, где случилось несчастье. Но когда служанка принесла воду для умывания – тёплую, душистую, с лепестками каких-то степных цветов, – пришлось взглянуть.