Лицо в отражении было чужим. Не княжна Зарецкая смотрела на меня из мутной медной поверхности – незнакомая женщина с горящими глазами, с губами, опухшими от ночных поцелуев, с кожей, что ещё хранила розовые следы его ласк на шее и плечах. Волосы рассыпались по спине золотистой волной, растрёпанные, пахнущие его запахом.

В глазах этой женщины не было прежней холодной гордости, прежней кристальной ненависти. Только смятение, сладкая боль и что-то ещё – то, что пугало больше всего.

Покорность. Не рабская, а добровольная. Покорность женщины, что нашла своего мужчину и готова следовать за ним хоть на край света.

– Господи, – прошептала я, касаясь отражения дрожащими пальцами. Медь была холодной под кончиками пальцев, как лёд. – Что же ты наделала, Марьяна? Что с тобой стало?

Но ответа не было. Было только это лицо – лицо женщины, что потеряла себя в объятиях врага и обрела нечто новое, неизведанное. Лицо той, кто больше не принадлежал прежнему миру.

Он ушёл ранним утром, едва забрезжил рассвет над степью и первые лучи солнца проникли в шатёр золотистыми стрелами. Я проснулась от лёгкого прикосновения к щеке, открыла глаза и увидела его склонившимся надо мной.

– Спи ещё, алтан, – прошептал он, и голос его был хрипловатым после ночи. – Рано ещё.

Но сам уже одевался, натягивал кафтан, подпоясывался мечом. Движения его были быстрыми, привычными – движения воина, что всегда готов к бою. Но когда наши глаза встретились, всё в нём смягчилось.

Поцеловал меня на прощание – нежно, осторожно, как целуют что-то бесконечно дорогое и хрупкое. Губы его были тёплыми, немного солёными, и в этом поцелуе была не страсть, а нечто большее. Обещание. Клятва.

– Би удахгүй буцаж ирнэ, алтан, – сказал он у порога, поправляя оружие на поясе. – Скоро вернусь, моя золотая. Жди меня.

Прошептал ещё что-то на своём языке – слова, которых я не понимала до конца, но сердце отозвалось на них трепетом. В них были нежность, обещание, что-то такое интимное, что предназначалось только для моих ушей.

И ушёл, оставив меня с обожжёнными губами, путающимися мыслями и странным ощущением пустоты в груди. Как будто вместе с ним из шатра ушла половина воздуха.

Весь день я просидела внутри, не в силах выйти наружу. Боялась увидеть взгляды людей, услышать шёпот за спиной. Понимала – весь стан знает теперь. Знает, что русская пленница стала женщиной хана. Не просто наложницей, которых у него было много, а той единственной, к кому он приходит не только за плотскими утехами.

Айсулу принесла еду – не обычную похлёбку, а настоящий пир. Жареное мясо, лепёшки, ещё тёплые из печи, мёд в глиняном горшочке, сушёные фрукты, орехи. И кумыс – кобылье молоко, перебродившее до лёгкого опьянения.

– Хан велел, – пояснила девка, расставляя угощения на низком столике. – Сказал, ханша должна есть хорошо.

Ханша. Опять это слово. Я смотрела на еду и понимала – это не просто завтрак. Это символ. Знак того, что моё положение изменилось кардинально.

Но есть не хотелось. Желудок был сжат тугим узлом волнения. Вместо этого я ходила по шатру, трогала вещи, пыталась привыкнуть к мысли о том, что произошло.

За стенами шатра жизнь текла своим чередом. Слышались голоса, смех, лай собак, ржание коней. Но время от времени доносились и другие звуки – приглушённые разговоры, в которых угадывалось моё имя. Обсуждали. Судачили. Строили предположения.

Ближе к полудню терпение лопнуло. Сидеть в четырёх стенах, как в заточении, стало невыносимо. Надо было выйти – хотя бы для того, чтобы почувствовать ветер на лице, увидеть небо над головой, доказать себе, что я всё ещё живая.

Я тщательно оделась, выбрав лучшее из того, что имела. Платье из тёмно-синего шёлка, что подарил хан – не совсем по монгольскому обычаю, но красивое, подчёркивающее фигуру. Волосы заплела в косу, украсила серебряными заколками. Накинула плащ – лёгкий, но закрывающий шею, где ещё виднелись следы ночных поцелуев.

Накинула капюшон и вышла из шатра, как воин выходит на поле боя.

Первое, что бросилось в глаза – тишина. Обычно в это время стан кипел жизнью: дети играли между шатрами, носились с криками и смехом, женщины готовили обед, развешивали бельё, переговаривались через дворики. Мужчины чинили оружие, седлали коней, обсуждали военные дела.

Но сейчас люди замирали, видя меня. Отводили глаза, отворачивались, делали вид, что заняты неотложными делами. Дети, которые ещё вчера с любопытством разглядывали меня, теперь прятались за спины матерей.

Я шла по стану, держа спину прямо, подняв голову высоко. За спиной слышались шёпоты – сначала тихие, потом всё громче:

– Это она… – Русская ведьма… – Говорят, околдовала хана своими чарами… – Теперь всеми нами править будет… – Детей наших в христианскую веру обратит…