– Это то, что случается с теми, кто думает, что может обмануть меня, – продолжал он тихо, так, что слышала только я. – С теми, кто считает, что их секреты останутся тайной.

Я понимала. Понимала, что это спектакль для меня. Демонстрация того, что будет, если я попытаюсь бежать снова, если попробую найти союзников, если вздумаю плести заговоры.

Если решу, что то, что произошло между нами прошлой ночью, что-то изменило.

– Ты понимаешь? – спросил он тихо, наклонившись к моему уху.

– Понимаю, – выдавила я сквозь зубы, чувствуя, как по лицу текут слёзы.

– Хорошо, – одобрил он, и в голосе его прозвучало удовлетворение. – Очень хорошо.

Пламя начало утихать. Там, где стояли люди, остались только обугленные кости да зловещий запах жжёного мяса, что въедался в одежду, в волосы, в саму память. Толпа молча расходилась – кто с удовлетворением, кто с ужасом, но все с пониманием урока.

А я стояла и чувствовала, как внутри что-то окончательно ломается. Не от ужаса увиденного – от понимания того, кем на самом деле был человек, которому я отдалась прошлой ночью.

Убийца. Палач. Чудовище без капли человечности.

Тот, кто ночью шептал мне нежные слова и целовал так, что мир переворачивался с ног на голову, днём хладнокровно сжигал людей заживо. Тот, кто ласкал меня с такой нежностью, будто я была из хрусталя, спокойно отдавал приказы о казни.

– Пойдём, – сказал он, беря меня за руку. – Нам есть о чём поговорить.

Он отвёл меня обратно в шатёр, усадил на шкуры. Сам сел напротив, изучающе посмотрел в глаза. В его взгляде не было ни тепла, ни нежности – только холодное любопытство.

– Что ты чувствуешь? – спросил он, как врач спрашивает больного о симптомах.

– Отвращение, – ответила я честно.

– Ко мне?

– К себе, – призналась я, и слова эти далось тяжело. – За то, что позволила тебе… за то, что отдалась такому зверю.

Он усмехнулся – не зло, скорее с пониманием и даже некоторым одобрением.

– Зверь, – повторил он задумчиво, как будто пробовал слово на вкус. – Да, наверное, ты права. Но этот зверь сделал тебя женщиной. Этот зверь дал тебе то, чего ты никогда не забудешь.

Руки его потянулись ко мне, но я отшатнулась, как от удара.

– Не трогай меня, – прошипела я с такой яростью, что он даже удивился. – Не смей больше касаться!

– Но я буду касаться, – сказал он спокойно, и в голосе его прозвучала сталь. – Буду брать тебя, когда захочу. Буду ласкать, когда мне это нужно. Потому что ты моя, алтан. Моя насквозь.

Он встал, подошёл к выходу. У порога обернулся, и в его глазах плясали отблески костра.

– И знаешь, что самое интересное? – добавил он с улыбкой, которая не касалась глаз. – Ты сама этого хочешь. Несмотря на отвращение, несмотря на ужас – хочешь, чтобы я пришёл к тебе снова. Хочешь моих рук, моих поцелуев.

– Лжёшь! – закричала я, вскакивая с места.

– Тогда почему дрожишь? – спросил он с усмешкой. – Почему щёки горят? Почему дыхание участилось?

Он был прав. Проклятье, он был прав! Даже сейчас, когда я ненавидела его всеми фибрами души, тело предательски откликалось на его близость. Кровь бежала быстрее, кожа покрывалась мурашками, а где-то в глубине живота просыпалось знакомое тепло.

– Жди меня, сайхан, – сказал он на прощание, и это ласковое обращение прозвучало как издевательство. – Скоро я вернусь. И тогда ты сама попросишь того, что сегодня отвергаешь.

Он ушёл, а я осталась сидеть на шкурах, дрожащая от ярости и от чего-то ещё, чего не хотела признавать.

Он сломал меня. Не силой, не угрозами – хитростью. Показал мне, какой я могу быть в его руках, а потом отнял это, оставив с жгучим желанием вернуть.

Демонстрация казни была не просто угрозой. Это был способ показать контраст – между жестокостью, на которую он способен, и нежностью, которую может подарить. Между тем, что ждёт врагов, и тем, что получают те, кто покоряется ему.

Я зажмурилась, обняла себя руками. Но даже сквозь закрытые веки видела его лицо. Слышала его голос – то ласковый и нежный, то холодный и беспощадный. Чувствовала прикосновение его рук – то ласкающих, то сжимающих, как кандалы.

И самое страшное – ждала, когда он вернётся.

Ждала, ненавидя себя за это ожидание.

Потому что он был прав. Несмотря ни на что, я хотела его. Хотела снова почувствовать себя живой, женщиной, желанной. Хотела забыть обо всём в его объятиях – о казни, о крови, о том, кем он был на самом деле.

И это желание пугало меня больше любых угроз.

Потому что означало, что я уже не принадлежу себе. Что он завладел не только моим телом, но и душой.