Но даже сквозь стыд и горе где-то в глубине тела пульсировало воспоминание о той ночи. О его руках – больших, сильных, удивительно нежных. О поцелуях, что сначала были робкими, осторожными, а потом стали жадными, требовательными. О том моменте, когда боль сменилась чем-то невыразимо сладким, и я кричала его имя, не помня себя от наслаждения.

От этого воспоминания кожа покрывалась мурашками, а в животе просыпалось предательское тепло. И это было хуже всего – то, что тело помнило и хотело ещё. Хотело его рук, его губ, того безумия, что он мне подарил.

Я ненавидела себя за это. За то, что тело оказалось слабее разума. За то, что где-то в глубине души я уже скучала по нему, хотя прошло всего несколько часов.

За стенками шатра слышались обычные утренние звуки стана. Воины готовились к новому дню – точили оружие, кормили коней, переговаривались о планах похода. Где-то женщины готовили еду, дети играли, жизнь текла своим чередом.

А я сидела на шкурах, укутанная в рубаху, и чувствовала себя чужой в этом мире. Не пленницей – пленницей я была вчера. Сегодня я была чем-то другим, для чего не существовало названия.

Служанка принесла еду и воду для умывания. Айсулу вошла тихо, робко, как всегда, но я заметила, как её глаза скользнули по мне – оценивающе, с любопытством и чем-то ещё. Сочувствием? Пониманием?

Она поставила поднос с едой, кувшин с водой, принесла чистые тряпицы для умывания. Всё это делала молча, но я чувствовала её взгляды, полные невысказанных вопросов.

Смотрела исподлобья, с любопытством и осуждением. Наверняка весь стан уже знал – хан провёл ночь в шатре русской пленницы. Наверняка все обсуждают, перемывают косточки, судачат о том, как быстро гордая княжна превратилась в покорную наложницу.

– Чего таращишься? – огрызнулась я на девку, и голос мой прозвучал сорванно, злобно. – Иди отсюда!

Айсулу вздрогнула, как от удара, и поспешно попятилась к выходу. Но у самого порога остановилась, обернулась. В её глазах было не осуждение, как я думала, а жалость.

– Ханша, – сказала она тихо, и в голосе её звучало сочувствие. – Первый раз… всегда тяжело. Но потом… потом становится легче.

– Убирайся! – закричала я, хватая первое, что попалось под руку – глиняную чашку, – и швырнула в неё.

Девка юркнула за полог, а чашка разбилась о стойку шатра, рассыпавшись черепками. Я смотрела на осколки и думала – вот так и моя прежняя жизнь. Разбилась вдребезги, и собрать её больше нельзя.

А та осталась наедине со своим позором.

Я добралась до кувшина с водой, плеснула в таз, начала умываться. Вода была прохладной, чистой, и от неё немного прояснилась голова. Я терла лицо, шею, руки – пыталась смыть его запах, его прикосновения, саму память о той ночи.

Но ничего не получалось. Запах въелся в кожу, прикосновения отпечатались в памяти тела, а воспоминания… воспоминания жили собственной жизнью, возвращаясь против моей воли.

Как он целовал мою шею, спускаясь всё ниже. Как его руки блуждали по моему телу, находя места, о существовании которых я и не подозревала. Как он шептал мне на ухо слова на своём языке, от которых по спине бежали мурашки.

– Би чамд дурлаж байна, алтан, – это он повторял снова и снова, особенно в моменты наивысшего напряжения.

Я не знала точного перевода, но интонация была ясна. Что-то нежное, интимное, от чего сердце билось быстрее.

Весь день я просидела в углу шатра, обняв колени, и ждала. Ждала, что он придёт. Что скажет. Что сделает. Будет ли ласков, как ночью, или холоден, как хозяин, который получил желаемое и потерял интерес?

Будет ли вообще относиться ко мне как к человеку, или теперь я стала для него просто предметом для удовольствий?

Еда стояла нетронутой. Есть не хотелось – желудок был сжат в тугой узел от волнения и стыда. Даже запах пищи вызывал тошноту.

Но он не приходил. Час за часом, а его всё не было. И это молчание пугало больше любых слов.

Где он? Что делает? С кем говорит? О чём думает? Рассказывает ли своим воинам подробности нашей ночи? Смеётся ли над тем, как легко покорилась гордая русская княжна?

К вечеру я уже сходила с ума от неопределённости. Металась по шатру, как зверь в клетке, кусала губы до крови, рвала на себе волосы. Каждый звук за стенками заставлял вздрагивать – не он ли идёт?

Но шаги проходили мимо, голоса удалялись, а я оставалась одна с мучительными мыслями.

А что, если он передумал? Что, если то, что случилось ночью, его разочаровало? Что, если я оказалась не такой, как он ожидал?

Или, наоборот, – что, если теперь он считает меня своей собственностью? Вещью, которую можно использовать когда захочется и как захочется?

И тут раздались шаги. Тяжёлые, уверенные, знакомые.