– Не знаю, – призналась я честно. – Не понимаю, что со мной.

Он поцеловал меня – нежно, осторожно, как целуют что-то очень драгоценное.

– Это нормально, – сказал он мягко. – В первый раз всегда так. Страшно и прекрасно одновременно. Больно и сладко. Конец одной жизни и начало другой.

Мы лежали в тишине, слушая ночные звуки степи. Где-то выл волк, где-то фыркали кони, дежурные воины переговаривались у костров. Обычная ночь в стане, если бы не то, что произошло в этом шатре.

А я думала – что я наделала? Предала ли отца, мать, свой род? Или наконец стала собой – той женщиной, которой должна была быть?

Ответа не было. Была только эта ночь, это тепло его тела рядом, это ощущение, что мир перевернулся и больше никогда не будет прежним.

– Би чамд дурлаж байна, алтан, – прошептал он мне в волосы.

И хоть я не понимала точного значения слов, сердце моё отозвалось на них, забилось быстрее. Потому что какая-то часть меня уже знала – я тоже начинаю его любить.

Страшно, болезненно, против воли. Но любить.

И это было самым ужасающим открытием из всех.

Серый свет рассвета просачивался сквозь щели в шатре, окрашивая всё вокруг в тускло-серебристые тона. Где-то далеко кричали петухи, ржали кони, слышались голоса просыпающихся воинов. Обычное утро в степном стане – если бы не то, что произошло прошлой ночью.

Шкуры рядом со мной были холодными, как будто никого там не было. Только запах остался – его запах, смешанный с моим, с ароматом того, что произошло ночью между нами. Мускусный, тяжёлый запах близости, пота, страсти. Он въелся в ткани, в кожу, в сами воспоминания.

Я лежала неподвижно, глядя в потолок шатра, и чувствовала, как по телу разливается стыд – густой, липкий, тошнотворный. Стыд за то, что случилось. За то, как я отвечала на его ласки. За те звуки, что издавала. За то, как моё тело принимало его, несмотря на протесты разума.

Что я наделала?

Память услужливо воспроизводила кадр за кадром. Как он вошёл в шатёр вчера вечером – не ворвался, как обычно, а именно вошёл, медленно, уверенно. Как смотрел на меня долго, молча, изучающе. Как подошёл и коснулся моего лица – нежно, почти благоговейно.

Я сопротивлялась. Клянусь Богом, сопротивлялась! Отталкивала его руки, отворачивалась от поцелуев, кричала "нет" до хрипоты. Но он был терпелив. Ласков. Неумолим.

– Тише, алтан, – шептал он между поцелуями. – Тише, моя золотая. Не бойся. Я не причиню тебе боль.

И он не причинил. Во всяком случае, не той боли, которой я ожидала. Была другая боль – острая, пронзающая, когда он вошёл в меня в первый раз. Но потом… потом боль растворилась в чём-то невыразимо сладком, жгучем, от чего кружилась голова и подкашивались ноги.

Руки мои дрожали, когда я медленно села на шкурах, прислушиваясь к звукам собственного тела. Всё болело – не только между ног, где было особенно больно, ноюще напоминая о том, что произошло, но и мышцы, что напрягались от незнакомых ощущений, и спина, на которой наверняка остались отметины от его объятий.

Я потянулась за рубахой, что валялась рядом, скомканная и помятая. Натягивая её, я невольно поморщилась – даже простое движение ткани по коже отзывалось болью и в то же время странным, предательским воспоминанием о прикосновениях.

На шее чувствовались небольшие багровые отметины от поцелуев – я ощупала их пальцами, как ощупывают свежие раны. На груди, под тонкой тканью рубахи, тоже были следы его губ – покраснения, лёгкие синячки от того, как страстно он целовал меня.

Между ног болело тупо, ноюще, напоминая о том, что больше я не та, кем была вчера утром. Когда я попыталась встать, ноги подкосились, и я рухнула обратно на шкуры. Тело было чужим, неослушным, словно принадлежало не мне.

Не девственница. Не чистая княжна из северных земель. Не гордая дочь князя Святослава.

Я – его женщина. Его наложница. Его вещь.

Слёзы потекли сами собой, горячие, солёные. Я зажала рот ладонью, чтобы не разрыдаться в голос, но всхлипы всё равно вырывались наружу. Проклятая дура! Слабая, жалкая тварь! Не смогла устоять, поддалась на его ласки, как последняя шлюха!

– Мать твою за ногу, – прошептала я сквозь слёзы, и эта грубая ругань, что слышала от конюхов в отцовских стойлах, показалась единственными подходящими словами. – Что же я наделала, что наделала…