Он спешился, снял меня с седла, поставил на землю. Руки мои тряслись, ноги едва держали. А он стоял рядом, большой, сильный, и смотрел на меня с таким выражением, будто видел насквозь.

Лунный свет играл на его коже, высвечивал шрамы, татуировки, мускулы, что перекатывались под загорелой кожей. Красивый мужчина, надо признать. Опасно красивый.

– В следующий раз, – сказал он тихо, – я не буду таким джентльменом. В следующий раз поймаю тебя – и возьму прямо здесь, в степи, под звёздами. Чтобы помнила: от меня не убежишь. Никогда.

В голосе его не было угрозы – только обещание. И от этого обещания кровь застыла в жилах.

Он повернулся к своему шатру, но через несколько шагов остановился.

– А за побег, минии дагина, – добавил он, не оборачиваясь, – будет наказание. Завтра утром. Приготовься.

"Минии дагина" – "моя следующая". Или "моя дорогая". На их языке много слов имели двойной смысл.

И ушёл, оставив меня стоять посреди стана – босую, в разорванной рубахе, с горящими щеками и путающимися мыслями.

Я смотрела ему вслед, на широкую спину, на гордо поднятую голову. Шёл он как хищник – бесшумно, грациозно, готовый в любую секунду прыгнуть.

Воины, встретившиеся ему на пути, почтительно кланялись. Хан их – вождь, повелитель, почти бог для этих степных волков. А я… я всего лишь пленница. Трофей. Игрушка для его развлечений.

Я добрела до своего шатра, упала на шкуры. Тело всё ещё помнило его прикосновения, всё ещё дрожало от последствий той скачки. А в голове крутилась одна мысль:

Он прав. Я не убегу. Не потому, что не смогу – потому что не захочу. Потому что какая-то часть меня уже принадлежит ему. Предательская, постыдная часть, которая жаждет его рук, его губ, его внимания.

Ветер шевелил полог шатра, доносил запах костров, степных трав, далёкой грозы. Где-то храпели воины, фыркали кони, трещали угли в кострах. Жизнь стана текла своим чередом.

А я лежала и думала о завтрашнем дне. О наказании. О том, что он задумал. И – стыдно признаться – о его руках на моей коже.

И завтра будет наказание. За побег. За то, что посмела ослушаться.

А я буду ждать его, как ждут неизбежного. Со страхом – и с предвкушением.

Потому что выбор в том огненном видении я уже сделала.

Протянула руку. И теперь пути назад нет.

За стенками шатра ночь медленно ползла к рассвету. А я всё лежала без сна, перебирая в памяти каждое его слово, каждое прикосновение. Пытаясь понять, что со мной происходит. Пытаясь найти границу между ненавистью и… чем-то ещё.

Но границы не было. Была только тьма – и его глаза, горящие в этой тьме, как звёзды.

Наказания не было.

Весь день я сидела в шатре, как приговорённая к казни, и ждала. Слушала звуки стана, вздрагивала от каждого шороха, от каждого голоса. Каждый раз, когда мимо проходили воины, когда раздавались тяжёлые шаги, сердце екало и замирало. "Это он. Пришёл за мной."

Но шаги проходили мимо, голоса удалялись, а я оставалась одна со своим страхом и предвкушением.

Сердце билось так, что грудь болела, руки тряслись, когда пыталась что-то делать – чинить разорванную одежду, расплетать и заплетать косы, просто держать кружку с водой. Всё валилось из рук, всё не слушалось. А он не приходил.

Не приходил утром, когда я проснулась с каменным комом в желудке от страха. Не приходил днём, когда служанка принесла еду – горячую похлёбку с мясом и овощами, от которой поднимался ароматный пар, – а я не смогла проглотить ни куска. Комок в горле мешал глотать, желудок сжимался от напряжения.

Айсулу смотрела на меня с тревогой, когда забирала нетронутую миску:

– Ханша больна? – спрашивала она робко. – Может, травы принести?

– Нет, – отвечала я хрипло. – Просто… не могу есть.

Девка кивала с пониманием. Наверное, видела уже не одну пленницу в таком состоянии – когда ждёшь неизбежного и не знаешь, что будет хуже: само событие или это мучительное ожидание.

Не приходил вечером, когда солнце садилось за горизонт, окрашивая степь в цвет крови. Я стояла у полога, смотрела на красные отблески в небе и думала – подходящий цвет для того, что должно случиться. Цвет насилия, боли, конца одной жизни и начала другой.

И это ожидание было хуже любого наказания. Потому что в голове рождались картины – что он может сделать, как может отомстить за мой побег. Будет бить? Привяжет к столбу посреди стана, чтобы все видели мой позор? Отдаст воинам на потеху, как поступают с пленницами?