Или возьмёт сам – грубо, жестоко, превратив в покорную вещь для своих утех?

К вечеру я уже сходила с ума от собственных фантазий. Металась по шатру, как зверь в клетке, кусала губы до крови, рвала на себе волосы. Где-то в глубине души тлела предательская мысль – может, лучше бы он пришёл утром? Покончил бы с этим сразу, не мучил ожиданием?

А когда ночь окутала степь чёрным покрывалом, звёзды высыпали на небо, как рассыпанные бриллианты, и стан затих, провалившись в сон, он наконец пришёл.

Вошёл тихо, как всегда. Даже половицы не скрипнули под его весом – шёл осторожно, как охотник, подкрадывающийся к добыче. Остановился у порога, и я почувствовала его взгляд на себе – тяжёлый, изучающий, голодный.

В тусклом свете масляной лампы, что горела в углу шатра, его лицо казалось высеченным из камня. Резкие скулы, прямой нос, сильная челюсть, покрытая тёмной щетиной. Но глаза… глаза горели внутренним огнём, как угли в кузнечном горне.

– Ждала? – спросил он тихо, и голос его прозвучал хрипло, как будто он сам волновался.

Я кивнула, не доверяя голосу. Сидела на шкурах в углу, обняв колени, и дрожала – от страха, от предвкушения, от чего-то, что не могла назвать. От того, что между нами росло с каждым днём, с каждой встречей, с каждым взглядом.

– Хорошо, – сказал он, делая шаг внутрь и позволяя пологу упасть за спиной. – Очень хорошо. Значит, понимаешь серьёзность ситуации.

Он подошёл ближе, движения его были медленными, осторожными, как у того, кто приближается к дикому зверю. Опустился на корточки передо мной, так что наши лица оказались на одном уровне.

Протянул руку, коснулся моей щеки. Прикосновение было нежным, почти ласковым – и оттого ещё более пугающим. Я ожидала силы, принуждения, а получила нежность. И не знала, как на неё реагировать.

– Скажи мне, алтан, – прошептал он, большой палец медленно поглаживал мою скулу, – почему ты побежала?

– Потому что… – начала я и осеклась. Не знала, что ответить. Потому что хотела свободы? Потому что боялась того, что чувствую к нему? Потому что не могла больше выносить этой игры в кошки-мышки, что разворачивалась между нами?

Потому что с каждым днём становилось всё труднее ненавидеть его и всё легче… что? Желать? Думать о нём? Ждать его прихода?

– Потому что боишься, – закончил он за меня, и в голосе его прозвучало понимание. – Боишься не меня. Себя. Того, что просыпается в тебе.

Его рука скользнула с щеки к волосам, пальцы зарылись в пряди у затылка. Мягко, но крепко – так, что нельзя было вырваться, но и больно не было.

– А знаешь, что я подумал, когда мне сказали, что ты сбежала? – продолжал он, наклоняясь ближе. – Подумал: значит, пора. Значит, она готова.

– К чему готова? – прошептала я, и голос мой дрожал.

– К правде, – ответил он просто. – К тому, чтобы перестать лгать себе. К тому, чтобы принять то, что между нами есть.

Он отпустил мои волосы, медленно поднялся. Стоял надо мной, большой, сильный, и в свете лампы его тень ложилась на стены шатра, превращая его в великана из детских сказок.

Снял с себя верхнюю одежду – кафтан из тёмной кожи, расшитый серебром. Движения его были неторопливыми, почти ритуальными. Остался в белой рубахе, что облегала широкие плечи, подчёркивала каждый мускул на груди и руках.

– Что ты делаешь? – спросила я, и голос мой прозвучал хрипло от волнения.

– То, что должен был сделать давно, – ответил он, складывая кафтан и кладя его на сундук в углу. – То, чего ты хочешь, хоть и боишься в этом признаться.

Он сел на шкуры рядом со мной. Не близко – на расстоянии вытянутой руки. Но я чувствовала тепло его тела, запах кожи, смешанный с ароматом степных трав и чем-то ещё – мужским, опасным, будоражащим.

– Не трогай меня, – сказала я слабо, но слова прозвучали скорее как просьба, чем приказ.

– Не буду, – пообещал он, и в голосе его была удивительная мягкость. – Пока ты сама не попросишь.

Мы сидели в тишине. Он смотрел на меня спокойно, терпеливо, как смотрит охотник на дичь, которая вот-вот сама зайдёт в ловушку. А я чувствовала, как что-то внутри меня тает, превращается в тёплую жидкость, разливается по венам.

В шатре было тихо. Только потрескивала лампа да где-то далеко выл волк – протяжно, тоскливо. Звук одиночества, звук тоски по тому, чего нет.

– Ты красивая, – сказал он вдруг, и слова эти прозвучали как признание. – Красивая, когда злишься. Красивая, когда боишься. Но особенно красивая – когда желаешь.

– Я не желаю тебя, – прошептала я, но даже самой себе эта ложь показалась жалкой.