Шатёр пропах дымом костров, кожей и ещё чем-то – мускусным, звериным запахом, что исходил от всего, что касалось его рук. Даже шкуры, на которых я лежала, хранили этот аромат. Дурманящий, пьянящий, от которого голова шла кругом.

Ночь тянулась бесконечно. Я считала удары собственного сердца, прислушивалась к звукам стана – храпу воинов, фырканью лошадей, далёким крикам ночных птиц. Иногда доносились голоса – дозорные переговаривались друг с другом на их гортанном языке, а иногда кто-то смеялся у костра.

А его голоса не было. Четыре дня – четыре бесконечных дня – я не слышала его голоса.

А днём он не приходил. Уже четвёртый день. И это молчание пугало больше любых угроз.

Еду по-прежнему приносили – ту же молчаливую служанку с опущенными глазами. Тюркенка, молодая, с лицом, изрезанным оспинами. Звали её Айсулу – "лунная красавица", хотя красоты в ней было мало. Но руки у неё были ласковые, и когда она расчёсывала мне волосы, то делала это бережно, словно боялась причинить боль.

– Ханша, – шептала она по-русски с сильным акцентом, – ешь. Болеть будешь – хан разгневается.

Ханша! Я фыркала каждый раз, слыша это слово. Какая же я ханша? Пленница, рабыня, игрушка в руках степного варвара. Но служанка упорно называла меня так, словно видела что-то, чего не видела я сама.

Я ела механически, без вкуса, думая только об одном: что он затевает? Почему оставил меня в покое? Неужели потерял интерес после того, как заставил принять его заботу?

Мысль эта должна была радовать. Но вместо облегчения приносила странную пустоту, как будто что-то важное ушло из жизни.

В первый день без него я почувствовала облегчение. Наконец-то! Наконец-то можно было дышать свободно, не оглядываясь, не напрягаясь в ожидании его появления. Можно было просто лежать на шкурах и не думать ни о чём.

Во второй день началось беспокойство. А что, если он решил избавиться от меня? Продать кому-то из военачальников или просто велеть убить? Ведь я ему надоела, раз не появляется…

В третий день пришла паника. Где он? Что делает? С кем говорит? И – страшная мысль – не привёл ли в свой шатёр другую женщину?

– Сука степная, – шептала я себе под нос, ворочаясь на шкурах. – Ну и дрянь же ты, Марьянка. Скучаешь по палачу своему.

Но это была правда. Горькая, постыдная правда. Я скучала. По его присутствию, по запаху кожи и железа, по ощущению опасности, что заставляло кровь бить быстрее. Без него дни стали серыми, пустыми, как заброшенный дом.

Воспоминания терзали меня с утра до ночи. Как он смотрел на меня в тот вечер, когда кормил с рук. Как его пальцы касались моих губ. Как он наклонился ко мне, почти поцеловал – и отстранился, оставив меня дрожать от неосуществлённого желания.

"Мерзавец, – думала я, кусая губы до крови. – Знает же, что делает. Знает, как довести до безумия!"

И в четвёртую ночь я не выдержала.

Встала с шкур, босыми ногами прошла по войлочному полу к краю шатра. Здесь пахло степью – горькой полынью, сухой травой, далёкими кострами. Пахло свободой.

Подошла к краю шатра, прислушалась. В стане было тихо – лишь изредка ржали кони да потрескивал костёр у шатра караульных. Большинство воинов спало. Слышались храп, кашель, чьё-то бормотание во сне.

Где-то вдали завыл волк – протяжно, тоскливо. И что-то в этом вое отозвалось в моей душе. Зов дикой природы, зов свободы, зов крови, что не хочет покоряться.

Сердце забилось так громко, что я боялась – услышат. Руки дрожали, когда я осторожно приподняла край полога и выглянула наружу.

Ночь была ясная, звёздная. Луна висела высоко, почти полная, заливая степь серебристым светом. Трава колыхалась под ветром, словно море, а на горизонте маячили тёмные силуэты холмов.

Степь простиралась вокруг, серебристая в лунном свете, бескрайняя, как море. Ветер гнул траву, шелестел листьями редких кустарников. А на горизонте маячили тёмные пятна – других станов, других племён, что кочевали по этой земле.

Свобода. Она была так близко, что можно было почувствовать её запах.

Дозорные сидели у костра шагах в пятидесяти от моего шатра. Один дремал, подперев голову рукой, другой что-то строгал ножом. Оба спиной ко мне. До ближайших кустов было не больше сотни шагов.

"Сейчас или никогда", – подумала я.

Я сбросила шкуры, осталась только в тонкой рубахе, что служила мне ночной одеждой. Белая, почти прозрачная в лунном свете, она была единственной одеждой, которую мне оставили. Все мои платья, всё, что напоминало о прежней жизни, исчезло в первый же день.

Босиком, чтобы не шуметь, выскользнула из шатра и побежала.

Трава была холодной, влажной от росы. Ноги сразу промокли, но я не обращала внимания. Важно было одно – расстояние. Каждый шаг уводил меня дальше от плена, ближе к свободе.