– Станешь собой, – ответил он. – Настоящей собой. Той, кем должна была быть с самого рождения.

– А если откажусь?

– Останешься пленницей. Не только моей – пленницей собственного страха.

Я сделала шаг вперёд.

Его пальцы сомкнулись на моих – горячие, сильные, бесконечно нежные. И в тот же миг огонь вспыхнул ярче солнца, поглотил нас обоих, унёс в водоворот ощущений, где не было границы между мной и им, между любовью и ненавистью, между жизнью и смертью.

И проснулась.

Очнулась я на шкурах, в своём шатре. Голова раскалывалась, во рту был вкус полыни и дыма, а тело ломило, словно я всю ночь танцевала или сражалась.

Улан-Ама сидела рядом, курила трубку, набитую теми же травами. Дым стелился по полу, щипал глаза, но уже не вызывал видений – обычный дым обычных трав.

– Видела? – спросила старуха.

Я кивнула, не доверяя голосу. Сердце всё ещё билось, как бешеное, а кожа хранила ощущение того живого огня. На ладони, той самой, которой я коснулась его руки в видении, горело – словно на ней остался невидимый ожог.

– Хорошо, – констатировала Улан-Ама, выпуская клуб дыма. – Значит, душа готова принять новый путь. Теперь осталось только выбрать – какой.

– Что всё это значило? – спросила я хрипло.

Голос звучал чужим, сорванным. Горло саднило, словно я кричала – может быть, кричала и на самом деле, во время видения.

– То, что должно было значить, – уклончиво ответила старуха. – Духи показали тебе возможности, а не неизбежность. Дальше – твой выбор.

Она встала, собрала травы в мешочек, завязала сухожилиями. Движения её были неторопливыми, привычными – сколько раз она проводила такие обряды? Скольким женщинам показывала их судьбы?

Взяла посох, и кости на нём зазвенели прощальной песней.

– Очищение завершено, – сказала она, и в голосе её звучала усталость веков. – Северная порча смыта. Теперь ты можешь идти любой дорогой – той, что ведёт к гибели, или той, что ведёт к жизни. Той, что ведёт к любви, или той, что ведёт к ненависти.

– А если я не хочу ни одной из них?

Улан-Ама засмеялась – и в этом смехе было что-то печальное, как плач по умершим.

– Тогда дорога выберет тебя сама. И это будет самый страшный из всех путей.

Она двинулась к выходу, но у самого порога остановилась:

– Запомни, девка – в том огне ты уже сделала выбор. Может, ещё не понимаешь какой, но сделала. И теперь всё остальное – только следствие.

Она ушла, оставив меня наедине с памятью о том огне, о той протянутой руке, о выборе, который я почти сделала.

Почти. Но не до конца.

А может быть, и до конца. Может быть, в тот миг, когда мои пальцы коснулись его руки, всё уже решилось. И теперь мне остаётся только принять последствия.

И теперь, лёжа в одиночестве, я понимала – видение было предупреждением. Или приглашением. Или и тем, и другим сразу.

А в глубине души, там, где прятался страх, медленно рождалось понимание: я уже начала делать выбор. Медленно, шаг за шагом, прикосновение за прикосновением.

И рано или поздно мне придётся довести его до конца.

За стенками шатра слышались обычные звуки стана – голоса людей, ржание коней, скрип повозок. Жизнь продолжалась, текла своим чередом. А я лежала и чувствовала, как внутри меня что-то изменилось.

Северная порча смыта – так сказала Улан-Ама. И действительно, что-то ушло. Тоска по дому, ненависть к этому месту, отчаяние от собственной беспомощности – всё это словно растворилось в том священном дыму.

А что пришло взамен?

Пустота. Ожидание. И странное, пугающее предчувствие того, что самое главное ещё впереди.

На ладони всё ещё горел невидимый ожог от прикосновения к его руке в видении. И я знала – этот ожог не пройдёт никогда. Он будет напоминать мне о выборе, который я сделала в огне.

О выборе, который ещё предстояло воплотить в жизнь.

Я не спала. Лежала на шкурах, смотрела в темноту и чувствовала, как видение пульсирует в крови, как живое. Огонь, что танцевал вокруг меня. Его рука, протянутая из пламени. Выбор, который я почти сделала, но не довела до конца.

Каждый раз, когда смыкала веки, видела ту сцену снова – себя, делающую шаг к нему. И просыпалась с криком, в холодном поту, с ощущением, что что-то важное, необратимое уже произошло.