– Очистить тебя от северной порчи, – ответила она, и каждое слово отзывалось эхом в моей груди. – Смыть с души печать твоего рода, чтобы могла принять новую судьбу.
Северная порча? Я вскинулась, как ужаленная:
– Какая порча? Что ты мелешь, старая ведьма?
Улан-Ама усмехнулась, обнажив жёлтые зубы, один из которых был золотым:
– Порча холода, девка. Порча льда, что сковал твоё сердце. Порча страха, что не даёт тебе принять то, что судьба приготовила.
Старуха вошла в шатёр, и воздух сразу стал гуще, как перед грозой. Её шаги были лёгкими, почти неслышными, но каждый отдавался в земле, словно она была тяжелее, чем казалась. Она поставила посох у стены – он упал с глухим стуком, и кости на нём зазвенели погребальной песней.
Достала из-за пазухи кожаный мешочек, туго перевязанный сухожилиями. Развязала его медленно, почти торжественно. Оттуда посыпались травы – сушёные, чёрные, скрученные в плотные узелки, источающие терпкий, горьковатый запах, что сразу защипал ноздри.
– Не хочу, – сказала я, отползая в угол. – Не нужно мне твоё очищение.
Но голос прозвучал неуверенно. Потому что где-то в глубине души, там, где прятался страх, росло любопытство. Что она покажет? Что откроет? И – самое страшное – что изменит?
Улан-Ама засмеялась – звук был как треск сухих веток в костре, как шёпот ветра в камышах, как вой волчицы в полнолуние.
– Не тебе решать, девка, – проговорила она, и в голосе её звучала власть, старше любой человеческой воли. – Приказ хана. А хан – воля неба. А небо – воля Тенгри, великого отца всех духов.
Она начала раскладывать травы по кругу вокруг очага, бормоча что-то на своём языке. Слова звучали как заклинание, как молитва к богам, которых я не знала. Как песня, что пели ещё до того, как люди научились писать.
Движения её рук были точными, отработанными веками. Каждая травка ложилась на своё место, создавая узор, полный смысла. Здесь – жёлтые цветки, похожие на маленькие солнца. Там – тёмно-красные стебли, что пахли железом и кровью. А между ними – что-то серебристое, что переливалось в полумраке шатра.
– Тенгри, Тенгри, эх булгаарай, – шептала старуха, и каждое слово отдавалось эхом в моей груди. – Энэ охиныг цэвэрлэ, Тенгри… Хар салхины гараас авраарай…
Слова текли, как вода, как кровь, как время. Я не понимала их смысла, но чувствовала силу. Древнюю, могучую силу, что пробуждалась в воздухе, в земле, в самой тьме, что окружала нас.
Она подожгла травы. Пламя вспыхнуло – не красное, как обычный огонь, а зеленоватое, странное, что плясало и дрожало, как живое существо. Воздух наполнился дымом, едким, щиплющим глаза.
Дым становился всё гуще. Голова начала кружиться, мысли путались, как нити в клубке. Я попыталась встать, уйти, но ноги не слушались. Тело стало ватным, невесомым, словно душа начала покидать его.
– Что ты делаешь? – прошептала я в панике. – Что это за дым?
– Открываю дорогу, – ответила Улан-Ама, подбрасывая в огонь новую порцию трав. – Дорогу между мирами. Между тем, кем ты была, и тем, кем станешь.
Её голос звучал теперь откуда-то издалека, словно доносился через толщу воды или сквозь годы. А дым становился плотнее, осязаемее, превращался в живые формы, что кружились вокруг меня.
Дым обволакивал меня, проникал в лёгкие, в кровь, в сознание. Шатёр начал кружиться, стены плыли, как вода. Я чувствовала, как реальность ускользает, как проваливаюсь в какую-то бездну, где нет времени, нет пространства, только голоса предков и шёпот богов.
В дыму начали проступать лица – смутные, неясные, но знакомые. Моя мать, умершая при родах младшего брата. Дед, павший в битве с половцами. Прабабка, о которой рассказывали, что она видела духов и разговаривала с волками.
Все они смотрели на меня с грустью и пониманием, словно знали, через что мне предстоит пройти.
– Северная кровь сильна, – произнесла старуха, и голос её доносился словно издалека. – Но степь сильнее. Степь возьмёт тебя, переделает, сделает своей.
Последнее, что я помнила – как Улан-Ама протянула руку и коснулась моего лба. Её пальцы были холодными, как лёд, но от их прикосновения по телу разлилось тепло, что обжигало сильнее огня.
И тогда мир исчез совсем.
Я стояла в огне.
Не в пламени, что жжёт и убивает, а в огне живом, дышащем, что танцевал вокруг меня золотыми языками. Он был тёплым, как материнские объятия, ярким, как солнце в зените, и бесконечным, как степь под звёздами.