Он покормил меня. Собственными руками. Терпеливо. Заботливо.

И это было хуже любого насилия. Потому что насилие можно ненавидеть чистой, яркой ненавистью. А заботу… заботу ненавидеть трудно. Она путает мысли, размывает границы между врагом и… кем? Защитником? Хозяином? Мужчиной, который просто заботится о женщине?

– Псина степная, – прошептала я в темноту. – Хитрая, подлая псина.

Он понимал. Понимал, что творил с моей душой. Сначала показал свою силу, свою власть надо мной. Потом сломал мне волю жестокостью, а теперь подтачивал её добротой. Сначала показал, что может причинить боль, а теперь демонстрировал, что может и облегчить её.

Кнут и пряник. Ад и рай. Тьма и свет.

И я, как дура, поддавалась на эту игру. Начинала ценить его милости, ждать его внимания, благодарить за крошки человечности, что он изредка бросал мне.

Вспомнила, как он гладил мои волосы, когда кормил. Как массировал затылок. Как вытирал уголок рта. Каждое прикосновение было нежным, почти любовным.

А ведь это тот же человек, что сжёг мой дом. Убил моих братьев. Увёл меня в плен.

– Не позволю, – выдохнула я решительно. – Не позволю себе стать твоей ручной зверушкой, хан проклятый.

Но даже произнося эти слова, я чувствовала их неуверенность. Потому что тело уже помнило тепло его рук, вкус поданной им воды, ощущение защищённости, когда он держал меня у своей груди.

А душа… душа начинала путаться в собственных чувствах, как птица в силках охотника.

И это было самое страшное. Не боль. Не унижение. А медленное, незаметное превращение ненависти во что-то более сложное и опасное.

В привязанность. В благодарность. В…

Нет. Не буду думать об этом. Не позволю себе думать.

Но мысли уже жили своей жизнью. И в них всё чаще звучало не "ненавижу", а что-то другое. Что-то, что пугало меня больше смерти.

В зависимость.

А может быть, и в нечто ещё более страшное. В то, что между мужчиной и женщиной может случиться даже тогда, когда они враги. Даже тогда, когда один из них – палач, а другой – жертва.

Но об этом думать было совсем нельзя.

Совсем.

Улан-Ама пришла на следующий день, когда солнце стояло в зените, а тени сжались в тёмные лужицы под шатрами. Воздух дрожал от жары, и даже войлочные стены не могли защитить от палящих лучей. В стане царила полуденная тишина – воины отдыхали в тени, кони дремали, склонив головы, лишь изредка отмахиваясь хвостами от назойливых мух.

Она вошла без предупреждения, как входит ветер перед бурей – бесшумно, но ощутимо, наполняя пространство своим присутствием. Я даже не услышала её шагов, только почувствовала – воздух вдруг стал гуще, запахло дымом костров и чем-то древним, что заставляло кожу покрываться мурашками.

Я сидела на шкурах, ещё слабая после вчерашнего голодания, и чинила разорванный подол платья – занятие бессмысленное, но руки требовали движения, иначе они бы задрожали от воспоминаний о его прикосновениях. О том, как он кормил меня с рук. О том, как его глаза смотрели в мои, когда я уступила и приняла пищу. О том, как что-то внутри меня сдалось в тот момент.

Ткань под пальцами была грубой, чужой. Не шёлк и не тонкое полотно, к которым я привыкла дома, а что-то прочное, практичное, созданное для жизни в пути. Платье степной женщины, которым меня нарядили вместо изорванной в клочья княжеской одежды.

– Пора, – сказала старуха просто, и в её голосе звучала неотвратимость судьбы.

Я подняла глаза. Улан-Ама стояла в проёме, опираясь на посох, украшенный костями и перьями. Лицо её было серьёзным, изрезанным глубокими морщинами, словно временем вырезанными письменами. Глаза горели тусклым огнём, как угли в золе, и в этом огне таилась мудрость веков.

На плечах – накидка из волчьих шкур, серебристых, с чёрными подпалинами. На шее – ожерелье из зубов неведомых зверей, беличьих хвостиков и когтей, что звякали при каждом движении. В ушах – серьги из обточенных костей, а в волосах – заплетённые ленточки красного шёлка, что трепетали на невидимом ветру.

Она пахла дымом, кровью и чем-то древним, что заставляло кожу покрываться мурашками. Пахло болотами и горными пещерами, сосновой смолой и полынью, жжёными костями и молитвами, произнесёнными в ночи.

– Пора для чего? – спросила я, и голос мой прозвучал хрипло, ещё не оправившись от вчерашней слабости.

Горло саднило, губы были сухими, потрескавшими. Пить хотелось нестерпимо, но я понимала – это не просто жажда тела, это жажда души, что искала своё место в этом чужом мире.