Он взял миску с остывшей похлёбкой, зачерпнул ложкой и поднёс к моему рту. Запах еды накрыл меня волной – густой, сытный, головокружительный.

– Нет, – прошептала я слабо, но даже самой себе этот отказ показался неубедительным.

– Да, – ответил он твёрдо.

Ложка коснулась губ, и запах еды ударил в ноздри так сильно, что желудок скрутило судорогой. Я зажала рот, мотала головой, пытаясь увернуться, но его рука на затылке держала крепко.

– Не будь дурой, – сказал он терпеливо, и в голосе его не было раздражения – только печальная констатация очевидного. – Помрёшь от голода – кому это нужно? Мне? Думаешь, мне не найти другую?

В голосе его не было угрозы – только практичная констатация факта. И это было хуже любых угроз. Потому что он был прав. Женщин в мире много. Пленниц – тоже. Что я для него? Одна из сотен, одна из тысяч.

– Красивых женщин в степи – как звёзд в небе, – продолжал он, осторожно поглаживая мою шею свободной рукой. – Покорных – ещё больше. Но я выбрал тебя, минии дагина. Выбрал именно тебя. И не позволю тебе умереть от собственного упрямства.

"Минии дагина" – "моя дорогая". Он называл меня так всё чаще, и каждый раз это отзывалось странной болью в груди.

Ложка снова коснулась губ, и на этот раз я не смогла сопротивляться. Открыла рот и почувствовала вкус – солёный, горячий, живой. Мясо, овощи, специи, что жгли язык и пробуждали к жизни умирающее тело.

Тело откликнулось мгновенно – желудок сжался, требуя ещё, ещё, ещё. Слюнные железы заработали, по венам побежала кровь, в голове прояснилось.

– Хорошо, – одобрил он. – Очень хорошо.

Он кормил меня медленно, терпеливо, как кормят больного ребёнка. После каждой ложки делал паузу, давал проглотить, переварить. Иногда поправлял мне волосы, иногда вытирал уголок рта большим пальцем.

И с каждым глотком я чувствовала, как возвращаются силы, как проясняется сознание – и как растёт стыд. Стыд за то, что сдалась. За то, что позволила ему покормить себя, как дитя малое. За то, что тело отзывается на его заботу теплом и благодарностью.

Я позволила ему покормить меня. Приняла его заботу. Предала собственные принципы ради куска хлеба и глотка воды.

– Ненавижу тебя, – прошептала я, когда миска опустела.

– Знаю, – ответил он спокойно, и в голосе его не было ни злости, ни обиды. – И это хорошо. Ненависть даёт силы жить. А мне нужно, чтобы ты жила.

Он опустил меня обратно на шкуры, укрыл грубой тканью, как укрывают больного. Его движения были осторожными, почти нежными – и от этого контраста между его жестокостью и заботой внутри всё переворачивалось.

Заправил одеяло под подбородок, разгладил складки, проверил, не жарко ли мне. Как мать, укладывающая больное дитя.

– Больше так не делай, – сказал он, стоя надо мной, и теперь в голосе его звучала усталость. – В следующий раз привяжу и буду поить из поилки, как скотину. Не хочу – но если заставишь…

Он повернулся к выходу, но у порога остановился. Стоял молча несколько секунд, как будто хотел что-то добавить, но не решался.

– Могу сломать тебя, алтан, – сказал он наконец, не оборачиваясь. – Могу сделать покорной, послушной, безвольной. Но не хочу. Пока. Мне нужна живая женщина, а не покорная кукла. Но терпение моё не безгранично.

В голосе его звучала не угроза, а печальная констатация. Словно он сожалел о необходимости ломать меня, но готов был сделать это, если я заставлю.

И ушёл, оставив меня наедине с горечью поражения.

Я лежала на шкурах и чувствовала, как в желудке переваривается его еда, как по венам течёт сила, подаренная его заботой. И ненавидела себя за это. За то, что сдалась. За то, что позволила ему выиграть и эту битву.

За то, что где-то в глубине души мне понравилось, когда он кормил меня. Понравилось быть у него на руках, чувствовать его тепло, его заботу.

Но в глубине души зарождалось понимание – это была не последняя битва. Это была лишь схватка. А война… война ещё продолжается.

И в следующий раз я буду готова.

Хотя готова к чему? К тому, чтобы снова морить себя голодом? К тому, чтобы снова сдаться в его объятия? Или к тому, чтобы принять то, что между нами происходит?

Ночь пришла тихо, крадучись, как вор за чужим добром. Я лежала на шкурах, укрытая грубой тканью, и чувствовала, как в теле медленно разливается тепло – не только от еды, но и от чего-то другого, более сложного и пугающего.

За стенками шатра слышались обычные вечерние звуки стана. Воины готовились ко сну, кони фыркали, перекидываясь с ноги на ногу, где-то потрескивал костёр. Обычная жизнь, что текла своим чередом.

А я лежала и думала о нём.