За то, что в глубине души я уже ждала его возвращения.

Ждала и боялась одновременно. Потому что знала – в следующий раз он зайдёт ещё дальше. В следующий раз заберёт у меня ещё больше. И я не была уверена, что смогу сопротивляться.

А за стенками шатра лежал израненный парень, которому отрубили руки за то, что он посмел проявить ко мне сострадание. И эта мысль была хуже любых пыток.

Я принесла ему беду. Своим существованием, своим присутствием в этом стане. И теперь его кровь была на моих руках.

Как и кровь всех остальных, кто ещё попытается мне помочь.

Третий день я не притрагивалась к еде. Не потому, что не хотела жить – нет, жить хотелось отчаянно, яростно, как хочется дышать, когда тебя держат под водой. Жить хотелось больше всего на свете – из злости, из упрямства, из желания видеть, как он проиграет в этой игре, что развернулась между нами.

Но что-то во мне сломалось после той утренней сцены, после его прикосновений, что жгли кожу хуже раскалённого железа. После того, как он кормил меня с рук, и я – проклятая дура – позволила ему это. Позволила, да ещё и отозвалась телом на его близость, как самая последняя потаскуха.

Что-то в душе окаменело, превратилось в ледяной ком, который не желал принимать ни крошки от его милости. Гордость, что ли. Или отчаяние. Или просто упрямство рода Святославичей, что передавалось из поколения в поколение, как родовое проклятие.

Миска с похлёбкой стояла у входа в шатёр, где её оставляла молчаливая служанка – та самая Айсулу, что боялась поднять глаза, когда приносила еду. Девка молодая, лет семнадцати, с лицом, покрытым рябинами от оспы, но руки у неё добрые, а в глазах – жалость ко мне. Каждый раз, ставя миску, она бросала на меня испуганный взгляд, словно хотела что-то сказать, но не смела.

Пар от горячей жидкости поднимался кверху, неся запах мяса, кореньев, чего-то съестного, что заставляло желудок сжиматься от голода. Конина, наверное – степняки едят конину, как мы едим говядину. И ещё что-то незнакомое – пряности, травы, что растут только в этих краях. Запах был густой, сытный, он наполнял шатёр и пытал меня сильнее любых пыток.

Но я не подходила. Сидела в углу на шкурах и смотрела на эту миску, как на врага. Как на ловушку, что он расставил для моей души.

– Не буду, – шептала я в пустоту, когда голод становился невыносимым. – Не стану есть твою пищу, степная псина. Подохну, но не приму ни крошки.

Слова эти повторяла, как молитву, как заклинание, что должно было укрепить мою волю. И в этом отказе была моя последняя свобода. Единственное, что я ещё могла контролировать – своё тело, свою волю, своё право сказать "нет". Пусть даже это "нет" было обращено к самой жизни.

Первый день голодовки прошёл легко. Злость на него, на себя, на весь этот проклятый мир давала силы. Я ходила по шатру, как зверь в клетке, придумывала способы мести, мечтала о том, как перережу ему горло его же кинжалом.

Во второй день началась слабость. К концу дня голова кружилась, когда я вставала. Руки дрожали, как осенние листья перед бурей. Но дух… дух становился яснее, острее, как клинок, отточенный на точильном камне страданий.

Голод делал со мной странные вещи. Мысли становились ярче, чувства – острее. Я помнила каждую мелочь из прошлой жизни – запах яблоневого сада у отцовского дома, вкус мёда с утренними лепёшками, шелест страниц в псалтыри, что читала на ночь кормилица. Всё это стояло перед глазами так ясно, словно было не воспоминанием, а видением.

А ещё я думала о нём. Против воли, ненавидя себя за это, но думала. О том, как он смотрел на меня, когда кормил. О том, как его пальцы касались моих губ. О том, как бились жилки на его шее, когда он наклонялся ко мне.

"Сука я степная, – ругала себя. – Мерзавка похотливая. Думаешь о своём мучителе, как последняя блудница!"

Но мысли не слушались. Они возвращались к нему снова и снова, как мотыльки к огню.

На третий день в мире начало двоиться. Шатёр плыл перед глазами, как корабль в тумане. Звуки доносились словно из-под воды – приглушённые, далёкие, нереальные. Голоса воинов за стенками шатра, ржание коней, скрип повозок – всё это казалось происходящим в другом мире.

Я лежала на боку, свернувшись клубком, и чувствовала, как жизнь медленно уходит из тела, как вода сквозь дырявый кувшин. Дыхание стало поверхностным, сердце билось слабо и неровно. Временами накатывали приступы дрожи, а временами – наоборот, странная эйфория, когда казалось, что я растворяюсь в воздухе.