Я молчу. Смотрю на ее лицо. Эти губы, которые всегда были теплыми, мягкими, теперь бледные, почти синие. Ее веки дрожат, но она не открывает глаз. Она просто лежит. Лежит у меня на руках, как сломанная кукла.

— Зови скорую! — орет кто-то. Шум шагов, звон в ушах. Кто-то пытается дотронуться до нее, но я резко дергаюсь, прижимая ее еще крепче.

— НЕ ТРОГАЙ ЕЕ! — рычу я. Голос хриплый, сорванный, но наполненный злостью, болью.

Я чувствую, как мои руки дрожат. Нет, не руки. Все тело. Дыхание рваное, сердце долбит так, будто хочет вырваться наружу.

— Скорая в пути, — доносится чей-то голос.

Я не слушаю. Смотрю на нее. На ее лицо, на ее закрытые глаза. На кровь, которая продолжает течь, несмотря на мои попытки остановить ее. Сука, столько крови. Откуда столько крови?

— Уберите его, — говорит один из них.

Я резко поднимаю голову, сверлю его взглядом.

— Попробуй, — рычу.

Они не пытаются. Сразу опускаются на колени рядом с нами, начинают осматривать ее. Мои руки сжимают ее тело, но один из врачей кладет руку на мое плечо.

— Пожалуйста, дайте нам работать. Если хотите, чтобы она жила, отпустите ее.

Эти слова режут меня, но я ослабляю хватку. Они перекладывают ее на носилки, а я смотрю, как ее руки безжизненно свисают по бокам.

Она уходит из моих рук. Но я не могу ее отпустить. Я не могу.

— Вы не можете ехать с нами, — говорит врач, но он не знает, с кем говорит.

Я молча забираюсь в машину. Еще секунда — и дверь захлопывается. Внутри тесно, все гудит, пахнет кровью и медикаментами. Я сажусь рядом, почти касаясь ее.

Ее лицо такое тихое. Будто она спит. Но это не сон. Я знаю, что это не сон.

Машина рвется вперед. Я слышу, как врачи переговариваются, как они что-то делают, как стучат приборы. Но все это звучит как шум на фоне. Все, что я вижу — это она.

Ее пальцы, холодные, тонкие. Ее запястья, перевязанные чем-то белым. Ее лицо.

Я смотрю на нее и чувствую, как что-то внутри меня ломается. Разваливается на куски.

Это я сделал?

Эта мысль ударяет, как молот. Ее рваное дыхание, ее безжизненное тело — все это результат моего гребаного характера? Моей ярости? Моего вечного желания все контролировать?

— Черт… — вырывается у меня из груди, но я сразу замолкаю, сжимаю зубы.

Один из врачей оборачивается.

— Она жива. Мы стабилизируем ее. Вы должны успокоиться.

Жива.

Эти слова отпускают меня, но ненадолго. Гнев, вина, страх — все это крутится внутри меня, как вихрь. Жива, но какой ценой?

Я закрываю глаза, облокачиваюсь о стену машины. Делаю глубокий вдох, но он не помогает. В голове только одно:

"Это я сделал. Я, сука, довел ее до этого."

Я стоял в углу комнаты, словно тень. Молчаливый. Неподвижный. Врачи суетились, шуршали капельницами, что-то проверяли, шептались, будто боялись разбудить мертвую. А для меня звук их голосов был глухим, как под водой.

Ее лицо все такое же бледное. Ее тело, это хрупкое, бесчувственное тело, казалось, могло сломаться от любого прикосновения. Я смотрел, как они осторожно перекладывают ее на каталку, как подключают трубки, вводят лекарства. В их руках она выглядела, как фарфоровая кукла, которую можно разбить одним неаккуратным движением.

— Стабильное состояние, — сказал врач. Голос спокойный, ровный, будто он говорит про прогноз погоды. — Ей нужно время. Восстановление займет время. И…психолог…как минимум!

Я кивнул. Не сказал ни слова. Даже не посмотрел на него. Глаза были прикованы только к ней.

"Стабильная." Слово гремело в голове, но не давало облегчения. Стабильная, но почему я все еще чувствую, как внутри все горит? Как будто на угли плеснули бензина. Как будто эта жара никогда не кончится.

Меня рвало изнутри. Все это время я держал себя в руках, но где-то в глубине все копилось, как гребаный шторм. И теперь он начинал разрушать меня.

Когда она исчезает за дверью реанимации, я разворачиваюсь и выхожу в коридор. Меня не останавливают, потому что никто не осмеливается. Я несу в себе такую ярость, что любой, кто попытается встать на моем пути, будет снесен к чертям.

Сажусь в кресло у стены. Телефон уже в руках. Сразу набираю номер.

— Скиньте мне записи с камер, — говорю я холодно, глядя в пустую белую стену перед собой. Голос тихий, безэмоциональный, но в нем есть что-то такое, что заставляет на том конце провода ответить без промедления.