— Встанешь — убью. — Голос тихий, ровный, но в нем звучит сталь. Он кивает, не поднимая головы. Лежит, сжавшись, будто пытается спрятаться от удара, который еще может прилететь.

Я смотрю на него сверху вниз. Грудь тяжело вздымается, кулаки все еще сжаты. Но мне уже все равно. Я сделал свое дело. Он больше даже дышать рядом с ней бояться будет.

— Исчезни. — Последняя команда. Не крик, не угроза. Просто факт.

Я разворачиваюсь и ухожу, не оборачиваясь. За спиной — тишина. Тяжелая, звенящая. А внутри... все еще горит.

Ненависть была ее оружием. Снежана смотрела на меня с таким выражением, будто хотела стереть меня с лица земли одним лишь взглядом. Будто я был грязью на ее идеально белоснежном платье. Ее презрение почти ощутимо давило на грудь. Оно было в каждом ее движении, в каждом ее молчании. Она отстранялась от меня, словно от дикой собаки, которая только и ждет момента, чтобы вцепиться в горло.

Но, черт возьми, я уже вцепился. Я держал ее здесь. И не собирался отпускать.

Сегодня она сидела у окна. Ее волосы растрепаны, взгляд затуманен. Уперлась в стекло, как будто где-то за ним был ее спасительный выход. Как будто снаружи ее ждал другой, более правильный мир, где меня не существовало.

Я вошел в комнату, медленно, тихо, чтобы каждый мой шаг эхом отозвался в этом пустом пространстве. Она не обернулась. Даже не дернулась. Притворяется, что меня нет, что я — просто очередная тень, просто надоедливый шум на заднем плане ее ненависти.

Я молча встал за ее спиной. Вдохнул запах ее волос. От этого проклятого запаха у меня голова всегда начинала идти кругом. Как у зверя, который чуял добычу, но не знал, что делать со своей яростью. Она так и не обернулась.

— Я видел, как он смотрел на тебя. — Голос звучит низко, глухо. Как удар колокола.

Снежана медленно поворачивает голову. Ее взгляд мрачный, холодный, как ледяная стена.

— И что? — бросает она, с вызовом. Ее голос — это нож. Тонкий, острый, режет без крови.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как внутри меня снова поднимается эта волна. Буря, которая уже слишком долго копилась. Гнев, ревность, ярость, желание. Все смешалось, запуталось, слилось в один ком, который грозил разорвать меня изнутри.

— Ты позволяешь им так себя вести, — говорю я, резко, почти шипя. — Ты их провоцируешь.

Она встает, резко, с таким выражением, будто готова ударить меня. Подходит ближе, прямо ко мне. Она маленькая, хрупкая, но в этот момент кажется, что она выше меня, сильнее меня.

— Провоцирую? — ее голос холодный, как сталь. — Ты серьезно? Ты держишь меня здесь, как в тюрьме. Лишил меня всего. Даже права дышать свободно. И ты имеешь наглость обвинять меня?

— Я защищаю тебя. — Слова звучат громко, как хлыст.

— От кого? — Ее голос начинает дрожать, но это не страх. Это ярость. Такая ярость, которую я вижу в ее глазах каждый раз, когда она смотрит на меня. — От кого, Лютый? От самого себя?

Я хватаю ее за плечи, притягиваю ближе. Ее тело напряжено, как струна. Она не сдается. Даже в этот момент она смотрит мне в глаза с таким презрением, что я чувствую, как моя кровь начинает закипать.

— Я держу тебя здесь, потому могу. — Мой голос рвется из горла, тяжелый, как камни. — А эти суки… они хотят тебя. И ты... Ты этого не видишь или делаешь вид, что не видишь.

— Мне плевать, как на меня смотрят, — бросает она, вырываясь. Ее глаза сверкают. — Но мне не плевать на то, как ты смотришь на меня. Ты думаешь, что я в твоей власти? Ты думаешь, что ты сломал меня? Но я ненавижу тебя, Лютый. Ненавижу так, что от этой ненависти мне становится легче дышать.

Эти слова попадают в меня, как пули. Но вместо того, чтобы убить, они поджигают. Я знаю, что она ненавидит. Я чувствую это каждой клеткой своего тела. Это ее ненависть держит меня в этом доме. Заставляет возвращаться. Заставляет снова и снова пытаться подчинить ее.

— Ты ненавидишь меня, потому что не можешь контролировать свою жизнь, — говорю я, приближаясь к ней. Мой голос низкий, хриплый, как рычание зверя. — Но знаешь, что самое ужасное? Ты ненавидишь меня еще и потому, что понимаешь: я единственный, кто сможет тебя защитить.

— Защитить? — Она смеется. Смеется громко, яростно, как будто плюет мне в лицо. — Да ты уничтожил все, что я любила. Ты взял мою жизнь, мою свободу, мою сестру. И думаешь, что я когда-нибудь смогу на это смотреть спокойно?