— Да, босс. Уже занимаемся.

Я кидаю телефон на колени, сжимаю руками виски. Меня трясет. От злости. От бессилия. От всего этого дерьма, что скопилось внутри.

"Кто, сука, это сделал? Это не она… я, блядь, чувствую, что она не могла!»

Потоки мыслей, картинок, вариантов. Я вижу ее лицо в тот момент, когда она отшатнулась от меня, когда испугалась. Вижу, как ее руки дрожали, слышу ее голос. Я рву себя изнутри этими воспоминаниями, но остановиться не могу.

Телефон вибрирует. Наконец.

Я включаю записи с камер. На экране спальня. Моя спальня. Ее спальня. Место, где никто не должен был появляться без разрешения. Но кто-то был там.

И вот я вижу.

Горничная.

Эта сука заходит, держит в руках что-то. Смотрю на экран, не отрываясь. Замедляю видео. Вижу, как она подходит к ванной, кладет эту рубашку, а потом спокойно выходит, как будто ничего не произошло.

Горло сжимает. Мышцы на шее натягиваются, как струны.

Я хватаю телефон и набираю номер.

— Найдите ее, — мой голос тихий, но каждый звук режет, как лезвие. — Быстро. Узнайте, кто ее подослал. И… накажите. Жестко.

На том конце короткое:

— Понял, босс.

Я кидаю телефон на колени и смотрю в окно. Ночь. Тишина. Но внутри у меня все клокочет, как раскаленный металл.

Через час

— Босс, — звонок разрывает эту ебаную тишину. Я поднимаю трубку, голос на другом конце звучит неуверенно. — Она пропала.

Мгновение молчания.

— Что значит "пропала"? — мои зубы стискиваются так, что челюсть начинает болеть.

— Она покинула дом сразу после того, как… э-э… подложила рубашку. Мы проверили. Ее следы теряются в городе.

Моя рука сжимает телефон так сильно, что кажется, я сейчас раздавлю его к чертям.

— Найдите ее, — говорю я медленно, с расстановкой. — Переверните этот гребаный город. Переверните все. Но найдите ее. И доставьте ко мне.

— Понял.

Я заканчиваю звонок и кладу телефон. Поднимаюсь с кресла, прохаживаюсь взад-вперед по коридору. Меня трясет. Каждый мускул в теле напряжен. Эта сучка где-то там, и я найду ее. Узнаю, кто ее подослал. И те, кто это сделал, заплатят. Все до единого.

Но сейчас я не могу отвлечься. Не могу вырваться из этой гребаной больницы, потому что за этой дверью — она.

Она жива. Она моя. И я никому ее не отдам. Даже смерти!

Я сижу за столом в своем кабинете, смотрю на телефон, на экране мелькают уведомления. Новости, которых я ждал, приходят одна за другой. Горничная все еще на свободе. Ее ищут. А еще…осознание. Лохматый мертв!

Его нет, потому что я отдал этот приказ. Потому что я решил, что он виновен. Потому что я был ослеплен яростью.

Эти слова стучат в голове, но я не двигаюсь. Смотрю в экран, на фотографию, которая пришла от одного из моих людей. Жена Михаила. Молодая, совсем девчонка. И двое детей. Мелкие, смешные. Глаза у них такие светлые, такие чистые, будто этот гребаный мир их еще не успел сломать.

В груди будто что-то сжалось.

"Что ты наделал, мразь?"

Меня всего трясет, но внешне я спокоен. Я всегда спокоен. Только внутри все разрывается на части.

Я хватаю телефон и звоню.

— Организуйте похороны, — мой голос глухой, но каждое слово — как гвоздь. — На дорогом кладбище. На самом лучшем.

На том конце молчание. Потом осторожное:

— Босс… Сколько выделить?

Я сжимаю переносицу, зажмуриваю глаза, чтобы не сорваться.

— Столько, чтобы они больше никогда ни в чем не нуждались. Ни дня, ни минуты. Все ясно?

— Да, босс.

Я кладу трубку и смотрю в окно. Там город. Обычный город, который живет своей жизнью. Люди ходят, машины едут, светят фонари. Но внутри меня все замерло.

Михаил мертв. Его семья осталась без него. И все это на моей совести. Я, сука, ненавижу себя. За приказ. За то, что я позволил ревности меня ослепить. За то, что теперь это гложет меня изнутри.

Но больше всего я ненавижу ее. За то, что она сделала со мной. Это ее ненависть ко мне стала спусковым крючком, который уничтожил все….Ненавижу и до смерти люблю! Да! Я ее люблю как одержимый!

Я захожу в палату. Здесь тихо, только гул мониторов и мягкий звук капельницы.

Она лежит на кровати. Лицо белое, будто выточенное из мрамора. Губы сухие, потрескавшиеся. Ее руки, замотанные в бинты, кажутся еще более хрупкими, чем раньше.