Я поднимаюсь наверх медленно. Шаг за шагом. Кажется, что ноги ватные, тяжелые, как будто кто-то цепляет их невидимыми цепями. Грудь жжет от гнева, от ярости, от этой гребаной путаницы в голове.

Но с каждым шагом меня накрывает что-то другое. Чувство, которое я не хочу признавать. Страх. Слабость. Да что за херня? Я отбрасываю эту мысль, пытаюсь заглушить ее, но она въедается под кожу, словно яд.

Ее лицо перед глазами. Напуганное, растерянное. Это дрожащий голос: "Я не знаю." Может, она правда не знает? Нет. Черт. Нет. Я вцепляюсь в эту злость, как в последнюю нитку здравого смысла, чтобы только не утонуть в том, что поднимается изнутри.

Все сжимается. В голове пульсирует: разберусь с ней. Разберусь. Она должна понять, как больно от е е вранья. Как горит вс е внутри от е е предательства.

Я открываю дверь в спальню.

Тишина.

Слишком тихо.

Сердце екает, будто кто-то резко сорвал его с места. Ее нет. На кровати пусто. Одеяло лежит ровно, ни единого складки, все так, как будто здесь вообще никто не был.

Но я знаю, что она здесь. Она должна быть здесь.

Я заставляю себя идти дальше. Свет пробивается через щель в двери ванной комнаты. Ноги тяжелеют еще больше, но я все равно делаю шаг. Один. Потом второй. Подхожу ближе, толкаю дверь.

И мир вокруг уходит из-под ног.

Кровь.

Багровая, густая, теплая. Она разлилась в воде, заполнила всю ванну. Красная вода переливается в отблесках света, но я вижу только одно.

Е е руки.

Бледные. Безжизненные. Они свисают через край, будто сломанные ветки. Хрупкие. Такие хрупкие, что кажется, я только дотронусь, и они рассыплются.

Меня парализует. Мозг орет, что это невозможно. Это не может быть правдой.

Но это не сон.

— Нет… — вырывается у меня из груди. Голос чужой, глухой, как будто не мой.

Я бросаюсь вперед. Колени глухо ударяются о край ванны, но я не чувствую боли. Только ужас. Только этот липкий, всепоглощающий ужас.

Хватаю ее за плечи. Ее тело холодное. Как лед. Как мрамор. Хрупкое, как фарфор, который треснет от любого лишнего движения.

— Ты что творишь?! — кричу я. Мой голос срывается. Я трясу ее, но она не реагирует.

Она не двигается. Не дышит. Глаза полуприкрыты, но они пустые. Пустые, как… как у мертвых.

— Не смей, слышишь меня?! — рычу я, впиваясь пальцами в ее плечи. — Не смей умирать, Снежана!

Мои руки дрожат. Я пытаюсь найти пульс. Провожу пальцами по ее шее, по запястью. Ничего. Только холод. Только кровь, которая капает на мои пальцы, на пол. Она везде. Кровь на ее теле, на моих руках, на полу.

Я смотрю на нее, и все внутри разрывается.

— Черт возьми, очнись! — кричу я. Вода стекает с ее волос, с ее губ. Ее лицо бледное, губы почти синие. Как я допустил это?

Моя девочка. Моя!

Мир вокруг разлетается на тысячи осколков. Все. Больше ничего не осталось. Я не знаю, жива она или нет. Не знаю, есть ли еще надежда, но я держу ее, как будто это может что-то изменить.

— Не делай этого со мной… — шепчу я, опускаясь головой на ее плечо. Мои руки обхватывают ее, прижимают к себе, как ребенка.

Ее кровь пропитывает мою рубашку, стекает на пол. Я больше не чувствую ничего. Только этот хриплый комок боли, который затапливает все внутри.

Она не должна была.

Не должна.

Я сижу на полу ванной. Холодный кафель давит в спину, в ноги, в голову. Но я этого не чувствую. Передо мной только она. Ее тело. Ее гребаное, бледное тело, которое я прижимаю к себе, как будто могу согреть.

Кровь. Она везде. На моих руках. На ее коже. На полу. Она горячая, липкая, живая. Но ее кожа — как лед. Контраст бьет в мозг, разрывает меня. Вода, кровь, ее дыхание — хриплое, слабое, почти незаметное.

— Нет… — я шепчу, потому что кричать не могу. Мое горло сжимает что-то острое, как будто меня душат изнутри. — Нет, ты не можешь. Слышишь, Снежана? Ты не можешь.

Я прижимаю ее крепче. Слышу, как она глухо стонет, но даже этот слабый звук, еле уловимый, дает мне какое-то жалкое подобие надежды. Она жива. Она еще здесь. Она должна быть здесь.

Дверь ванной резко открывается. Я даже не поднимаю головы.

— Босс?! — голос, громкий, испуганный. — Что… ЧТО ПРОИЗОШЛО?