Я устал, блядь. До предела. Как пес, который весь день рвал цепь и разрывал пасть на всех, кто попадался на пути. Эти дела, эти люди, эта ебаная игра на выживание. Все это должно было закончиться здесь, в моем доме. В ее гребаном присутствии. Хоть минуту тишины. Хоть долю покоя, на которые я, мать его, имею право.

Но нет.

Стоило зайти, как я понял — что-то не так. Чувствую нутром, как животное. Воздух в доме другой. Слишком тягучий. Слишком пустой. А может, я просто заебался до такой степени, что начинаю сходить с ума?

Иду в спальню. Вроде все, как всегда: постель аккуратно заправлена, ничего лишнего, окна распахнуты. Но тревога не отпускает. Она только сильнее сжимает мое горло. Моя спальня. Моя территория. Моя.

Но стоило мне бросить взгляд в сторону ванной, и все внутри сжалось, как пружина.

Рубашка.

Чужая.

Сука, что?

Лежит, как будто случайно сброшена, на краю ванны. Не моя. Сто процентов. Не моя, черт возьми. Внутри все начинает клокотать, как на гребаной грани взрыва. Шаг. Еще один. Беру ее в руки. Мягкая ткань. Почти влажная, мать ее, как будто совсем недавно кто-то это носил. Инициалы «М.Г». У всех мои пацанов форма с инициалами.

И тут — удар в лицо.

Е е запах.

Эти проклятые духи. Ее. Этот сладкий, еле уловимый шлейф, который я всегда чувствую, когда она рядом.

Я больше не думаю. Вообще. Ни одной здравой мысли. Внутри только пиздец, который вырывается наружу, как пожар. Рубашка горит в моих руках, а в голове уже складывается картина. Чужая одежда. Ее запах. Что он здесь делал? Что ОНИ делали вдвоем в этой ванной?

Гребаный Мишка Григорьев был здесь. Лохматый был здесь! Ублюдок!

С моей женщиной.

Кровь гулко стучит в висках. Меня трясет и я вылетаю из комнаты.

С лестницы — прыжками, как ебаный зверь, которого только что выпустили из клетки. Знаю, где она. Конечно, знаю. Как я могу не знать, где она, черт возьми? Она в столовой. Тихо ест, как будто ничего не произошло.

Эта рубашка в моей руке — будто пламя. Я врываюсь туда, словно весь этот дом сейчас нахрен сгореть должен.

Она поднимает голову. Удивленная. Спокойная. Ничего не подозревающая.

— Что это, блядь, такое?! — мой голос, кажется, сотрясает стены. Я почти швыряю эту треклятую рубашку ей в лицо, но в последний момент удерживаюсь.

Она моргает, ошарашенная.

— Я… что?

Не слышит, сука?

Я подхожу ближе. Выхватываю тарелку из ее рук, сбрасываю ее на пол. Хлопок. Разлетаются осколки, со стуком прыгают по полу.

— Что это за херня, спрашиваю тебя?! — теперь рубашка перед ее лицом. Я почти врезаю ей этой тканью по щеке, сдерживаюсь только потому, что не могу заставить себя поднять руку на нее. Пока.

Она трясет головой. Губы дрожат, глаза расширились.

— Я… я не знаю… впервые вижу.

Впервые видит? Она издевается? Да? Она, блядь, серьезно?

— Ты, блядь, издеваешься надо мной, Снежана?! — рычу я, делая шаг вперед.

Она отступает. Спина ударяется о стену. Она пытается отодвинуться, убежать взглядом, но я не позволяю. Прижимаю ее этой чертовой рубашкой.

— Это что за хуйня, говори! Почему она пахнет тобой?! — шиплю я, срываясь на крик.

— Я не знаю, — ее голос тихий, дрожащий. Она не смотрит на меня, взгляд метается по комнате.

Я хочу верить. Хочу, черт возьми, верить. Но внутри — дерьмо. Густое, липкое, захлестывающее. Она пахнет ей. Это, сука, правда.

Я бросаю рубашку ей в лицо. Резко, жестко.

— Ты врешь, — произношу я тихо, угрожающе. Разворачиваюсь и выхожу.

Я вылетаю из комнаты, как зверь, которому дали волю. Она там, в столовой, с этой ебучей рубашкой в руках, с глазами, полными ужаса и растерянности. Она сказала, что не знает. Что впервые видит ее. Но это не имеет значения.

Потому что я знаю. Кто был в нашей спальне!

Лохматый .

Его лицо сразу всплывает в моей голове. Этот охранник. Всегда рядом, когда ее куда-то ведут. Всегда слишком внимательный. Я давно замечал его взгляды — слишком долгие, слишком теплые. Но терпел. До сих пор терпел. Теперь — все. Терпение кончилось.