— Всё? — шепчет она, глядя в стену. Голос слабый, почти безжизненный.

— Нет, — отвечаю коротко, бросая взгляд на её тарелку. — Ешь.

На тумбочке рядом с кроватью стоит недоеденный обед. Суп остыл, кусок хлеба остался нетронутым. Я бы ей красной икры принес, шашлыков, устриц…Блядь, да, все что она захочет…Но она даже домашний суп, сваренный шикарным поваром не захотела.

— Я не хочу.

— Не спрашивал, — парирую я. Поднимаю тарелку, ставлю перед ней. — Либо ешь, либо я тебе сам в рот положу.

Она вздыхает, берёт ложку. Ест. Медленно, через силу. Мне хочется треснуть её этой чёртовой тарелкой по голове, чтобы перестала упрямиться. Но вместо этого я молча смотрю, как она делает один глоток, потом другой.

Когда я вижу, что она почти закончила, разворачиваюсь и выхожу. Никаких слов. Никаких лишних взглядов. Только холодный контроль.

Но внутри что-то продолжает сжимать меня.

Я нашёл лучших. Вывернул этот чёртов город наизнанку, чтобы найти тех, кто сможет её поставить на ноги. Психиатры, психологи, неврологи, иммунологи, гематологи (потому что у нее херовые анализы и гемоглобин в жопе). Они звонят, рассказывают о её прогрессе, что ей нужно, что нельзя. И я всё слушаю. Каждое слово. Хотя при этом сам себе повторяю: Ты просто следишь за порядком. Ты делаешь это, чтобы всё работало, как надо. Чтобы она жила. Мать ее! Папаша даже не приехал. Старый, конченый хмырь. Надо ему яйца оторвать.

Я проверяю всё. Таблетки, витамины, расписания. Ставлю их на место, словно это детали какой-то грёбаной машины, которая не имеет права ломаться.

Но когда я возвращаюсь к себе в кабинет, меня снова накрывает.

Я не могу думать. Не могу сосредоточиться. Мысленно я всё ещё там, в её комнате. Вижу её лицо — бледное, глаза потухшие. Эти руки, обмотанные бинтами.

Чувствую, как внутри начинает закипать злость.

На кого? На неё? На себя?

Хуй знает.

Я просыпаюсь среди ночи. Тишина в доме давит, и я не могу уснуть. Просто лежу, глядя в потолок, а внутри крутится только одно: Она дышит? Она там вообще ещё?

Сажусь на кровати, провожу рукой по лицу. Внутри всё выворачивает. Ебаная привычка. Я никогда ни за кем так не следил.

Выхожу в коридор, двигаюсь бесшумно. Захожу к ней в комнату.

Она спит. Её лицо спокойное, но кажется, что оно слишком бледное даже для сна. Дыхание едва заметное.

Я подхожу ближе, останавливаюсь у кровати. Стою, смотрю. Внутри что-то давит. Гребаная тяжесть, которая не проходит.

Она такая маленькая. Хрупкая. Не та, что бросала мне в лицо колкости и пыталась вырваться из моего контроля. Теперь она совсем другая. И это меня бесит.

Наклоняюсь ближе, чтобы убедиться, что она дышит. Её грудь тихо поднимается, опускается.

— Хватит, блядь, играть с моими нервами, — шепчу я, хотя знаю, что она не слышит.

Выхожу так же тихо, как зашёл.

Но сон ко мне больше не приходит.

***

Снежана

Я хотела уйти. Просто уйти. Исчезнуть из этого проклятого мира, где я — никто. Где я ничего не решаю, где каждое моё движение, каждый вдох будто принадлежит не мне, а ему.

Эта мысль поселилась у меня в голове в тот момент, когда я поняла, что никогда не смогу сбежать. Он всегда найдёт меня. Всегда. Лютый — это не просто человек. Это клетка. Тяжёлая, холодная, из которой нет выхода. И моя сестра на которой он теперь женат…Это медленная агония. Ревность, боль, ненависть. Отец, которому насрать на меня. Я никому не нужна. Нет никого, кто бы любил меня по-настоящему. Зачем я тогда здесь? Зачем я есть?

Я пыталась жить, пыталась дышать, пыталась убедить себя, что всё это временно. Что он рано или поздно потеряет интерес, отпустит меня, переключится на что-то другое. Но дни проходили, а ничего не менялось. Он был всегда рядом. Я стала для него игрушкой. Или пленницей.

А я не хотела быть никем.

Каждый день он смотрел на меня так, будто я — его собственность. Будто я должна быть благодарна за то, что он позволил мне жить. Но эта жизнь была невыносима. Это была не жизнь. Это был ад.

И я решила закончить всё.

Я не помню, что было потом. Помню только холод воды, кровь, которая смешивалась с ней, и бесконечную тишину. В тот момент я почти почувствовала облегчение. Но оно было недолгим. Он вытащил меня.