— Он тебя развлекает, да? — роняю Снежане однажды, специально не глядя. Голос рваный, как бумага, трещит на уголках. Она смотрит на меня, медленно. Щурится, словно что-то ищет на моем лице.

— Ты о ком? — Спокойный голос, чуть ленивый. Она знает. Она, блядь, знает.

— Да так. — Усмехаюсь, вру. Знаю, что вру. Она знает, что вру. Все вокруг — одно сплошное знание. Тишина. Рвет к чертям эту тишину.

Все, хватит. Я сам себя заводил этим днем. Смотрел, отмечал. Это стало рутиной: следить, ловить его гр е баные взгляды, глотать собственный гнев.

Теперь я вижу . Это не просто взгляды. Это оценка. Он ее раздевает. Да, раздевает мысленно, сто процентов. Я, блядь, сам мужчина. Знаю этот взгляд. Я хочу сломать ему челюсть. Не за то, что он смотрит. За то, что я знаю, о чем он думает, и он думает это о ней.

А Снежана? Она идет мимо, красивая, гордая. Волосы в легком беспорядке. Губы тронула легкая улыбка — и от этого она становится для меня одновременно всем и… угрозой. Она не принадлежит никому. Даже мне.

Но я смотрю на нее, и где-то внутри орет. Мо е . Блядь, мо е ! А этот? Еще один глаз положит — я ему кости из задницы доставать буду. Ему повезло, что я пока думаю. Пока...

Но мысли текут. Размазываются, мутнеют. В комнате становится душно.

Знаешь, как выглядит ревность? Как зверь, ободранный и окровавленный, в клетке, которая уже хрустит по швам. Этот зверь разрывает меня изнутри, грызет ребра, рвет легкие. Потому что я знаю: стоит ему посмотреть еще раз — и все. Я не удержусь.

Я сломаю его к чертям.

Он стоял слишком близко. Слишком, мать его, близко. Эта книга в его руках — блядь, он ее держал так, будто это не просто книга, а чертов пропуск к ней. К ее вниманию. Я вошел в комнату как раз в тот момент, когда он передал ее Снежане. Его пальцы случайно задели ее руку.

И она... улыбнулась. Ни тебе напряжения, ни намека на смущение. Просто короткое, благодарное: — Спасибо.

Я застыл на пороге. Словно меня с ноги выбили. В груди что-то рванулось — не сердце, не легкие, а все сразу. Я чувствовал, как теплый, вязкий гнев растекается внутри, наполняя все пространство.

Он даже не заметил меня сразу. Стоял, этот чертов ублюдок, со своей тупой книгой, а она — с его благодарностью. Глаза ее теплые, мягкие. И этот взгляд — не для меня.

Когда он наконец меня увидел, его лицо слегка переменилось. Замер, напрягся. Чувствует? Знает? Ему лучше бы знать. Но гнев уже кипел. Как раскаленный металл. Как хренова лава, которая ждет момента вырваться.

Я нашел его вечером. Он стоял у выхода, как обычно, наполовину в тени. Охранник. Блядь, псина в моей своре. Но этот... этот чересчур забылся.

— Эй, — бросаю ему, глядя прямо в глаза. Голос тихий, низкий, как хрип перед бурей. — Подойди.

Он оборачивается, моргает, замедляется. Видит, что я настроен серьезно, но, видимо, все еще думает, что все это пустяки. Еще бы. Не понимает, с кем имеет дело. Идет ко мне. Останавливается на пару шагов.

— Что-то случилось, Лютый? — Голос вроде бы ровный, но я слышу это дребезжание внутри.

Я делаю шаг ближе. Он дергается, но стоит на месте. Смотрю ему в глаза. Вижу там испуг. Хорошо. Пусть боится.

— Ты думаешь, я не вижу? — роняю я. Медленно, отчетливо. Каждое слово — как гвоздь в его череп. — Думаешь, можешь пялиться на нее, пока я рядом?

Он молчит. Вижу, как зрачки расширяются. Руки его чуть дрогнули, но он держит себя. Храбрец, мать его. Или дурак. Я не двигаюсь, только наклоняюсь чуть ближе.

— Еще раз увижу это... — Голос срывается, переходит в хрип. — Еще один взгляд, одно движение в ее сторону — и я тебе, сука, сам глаза выжгу.

Он сглатывает. Словно воздух вокруг стал густым, вязким.

— Лютый, да я... я ничего... — начинает он, но я резко поднимаю руку, затыкая его.

— Тише, — роняю сквозь зубы. — Просто заткнись. Я не твой друг, чтобы объясняться. Ты думал, что я не замечу? Ты реально думал, что я позволю?

И тут меня накрывает. Внутри взрывается.

Я хватаю его за ворот рубашки, рывком притягиваю ближе. Он пытается что-то сказать, но тут же получает мой кулак в скулу. Удар — резкий, жесткий, полный всей той ненависти, которая разъедала меня весь день.

Он падает. Хватается за лицо. Не кричит — знает, что нельзя. Не осмелится. Просто лежит, шокированный, как выбитая собака.