Она стоит у самого края балкона, хрупкая, почти прозрачная в этом свете. Ветер треплет её волосы, тонкая ткань платья облепляет фигуру, подчёркивая, насколько она сейчас уязвима. Как будто одно дуновение ветра — и её не станет. Будто растворится в ночи, как дым.

Сердце глухо стучит. Чего, блядь, мне от неё надо? Злость снова накатывает, как прилив, затапливая всё. Но ноги сами делают шаг. Затем ещё один. Тяжёлые шаги эхом разносятся по каменному полу. Она слышит.

Её плечи дрогнули. Она не оборачивается сразу, но я вижу, как напрягается её спина. Как она пытается собрать себя, склеить по кусочкам.

— Что ты здесь забыла? — мой голос звучит грубо, резко. Эхо разносит слова, ударяя по стенам.

Она медленно оборачивается, и её взгляд буквально впивается в меня. Большие глаза — злые, полные боли, обиды. Вижу, как она прикусывает губу, чтобы не сорваться.

— А вам какое дело? — отвечает она, хрипло и глухо.

Сердце дёргается от этого голоса, от этого еле сдерживаемого надлома в её словах. Злюсь ещё больше, потому что ненавижу, когда кто-то цепляется за мою грёбаную душу.

— Тебя в зале нет, — говорю, подходя ближе. Она делает шаг назад, к самому краю. И тут меня переклинивает.

— Стой, — рявкаю, останавливаясь. — Не делай этого.

Её губы трясутся. Не от холода — от злости.

— Не делай чего? Чего вы боитесь? Что я испорчу вам картинку вашего идеального праздника? Или что ваша... жена останется без зрителей?

Меня накрывает волна бешенства. Жена? Какого хуя она вообще говорит о Милане?

— Ты что, совсем с ума сошла? — рычу, делая шаг ближе. Её глаза сверкают в лунном свете, полные чего-то, что я не могу понять.

— Вы уже сделали всё, чтобы я с ума сошла! — её голос срывается. — Вы забрали меня. Заперли. Принудили...

Она замолкает, потому что я резко подхожу ближе, практически впритык.

— Принудил? — медленно спрашиваю, сжигая её взглядом. — К чему?

Её дыхание сбивается. Она пытается отступить, но дальше некуда. Позади только холодный каменный парапет и чёрная пустота ночи.

— Хватит драматизировать, — рычу. — Если бы я хотел тебя принудить, я бы уже сделал это.

Её глаза расширяются, но она не отворачивается. Задирает голову, чтобы смотреть прямо на меня, хотя я вижу, как дрожат её плечи.

— Почему вы так со мной? — шепчет она.

Эти слова бьют куда-то в самое нутро. Хочу ответить, но горло перехватывает злость. На неё, на себя. На весь этот грёбаный мир.

— Потому что могу, — глухо бросаю.

Ветер снова треплет её волосы, и я вдруг ловлю себя на мысли, что хочу дотронуться до неё. Просто... чтобы почувствовать, что она настоящая. Что она здесь.

— Хватит здесь прятаться, — говорю тихо, но жёстко. — Тебе некуда бежать, Снежана.

Она молчит, но в её глазах сверкает вызов. И это сводит меня с ума.

— Ты всегда так? — шепчет она. — Давишь на людей, потому что можешь?

Её слова звучат как плевок в лицо.

— А ты всегда убегаешь? — отвечаю на её вызов.

Она сжимает губы, отворачивается, но я не даю ей шанса уйти. Хватаю её за локоть, тяну к себе.

— Смотри на меня, когда я с тобой говорю, — приказываю.

Она вырывается, но я сильнее. Силуэт её тонкий, хрупкий, но внутри она — железо. Сука, как она сводит меня с ума.

— Что вы хотите от меня? — её голос ломкий, едва слышный. Снова перешла на «вы».

— Чтобы ты поняла одно, — говорю, наклоняясь ближе. Мой голос падает до шёпота, но в нём вся моя ярость. — Ты моя. Хочешь ты этого или нет. Ты моя, Снежана. И твоё место — здесь. Рядом.

Её глаза наполняются слезами, но она их не роняет. Смотрит на меня с отчаянием, которое я не могу больше игнорировать.

И я чувствую, как всё это заводит меня до чертиков. До злости. До желания. До полного срыва.

— Ты моя, — повторяю, не отпуская её. Чёрт, даже голос мой дрожит от ярости и от чего-то ещё, чего я не хочу признавать. — Скажи это. Скажи, чтоб я слышал.

Она смотрит на меня снизу вверх. Слёзы на глазах, но ни одна, ни одна сука слеза не скатывается по её щеке. Вот что убивает. Она никогда не сдаётся. Сука, почему ты такая? Почему ты, как нож, вонзаешься мне под кожу каждым своим молчанием?

— Нет, — отвечает она тихо, и это «нет» звучит громче, чем любой крик. — Никогда.