Что-то внутри ломается. Эта девочка, которую мир обидел до рождения, которая не ходит, не бегает, не играет как нормальные дети, которая живёт в золотой клетке восточного крыла как секрет который нельзя показывать — она называет меня доброй. Она не боится. Она хочет чтобы я была рядом.
— Лали, — говорю осторожно. — Ты знаешь что я не останусь надолго? Что скоро уеду?
Лицо девочки падает:
— Почему? Папа прогонит?
— Нет. Просто… так лучше.
— Лучше для кого? — Глаза наполняются слезами. — Для папы? Для тебя? Для меня не лучше. Мне нравишься. Хочу чтобы осталась. Хочу чтобы была как мама.
Слово "мама" пробивает насквозь. Я не мать. Даже не близко. Я пленница которая случайно оказалась в нужном месте в нужное время.
— У тебя была мама, — говорю тихо. — Зарема. Видела фото.
Лали морщится:
— Её нет. Умерла когда я маленькая. Не помню её. Только фото. Папа говорит она… — запинается, — …она была плохая. Болела. Из-за неё я не хожу.
Так вот как он объяснил девятилетней девочке что мать была наркоманкой. "Болела". Технически правда. Зависимость это болезнь.
— Мне нужна мама, — продолжает Лали. — Настоящая. Которая будет читать сказки. Играть. Обнимать когда страшно. Фатима хорошая. Но она няня. Не мама.
— Скоро папе найдут хорошую женщину, — говорю, и каждое слово как осколок стекла в горле. — Заиру. Она будет твоей мамой.
— Не хочу Заиру! — Лали отворачивается упрямо. — Хочу тебя!
— Лали…
— Ты спасла меня! Ты добрая! Ты не боишься меня! — Плачет, слёзы текут. — Все боятся. Думают я страшная. Больная. Не нормальная. А ты не боишься. Держала голову. Говорила "всё хорошо". Никто так не говорил. Даже папа.
Обнимаю её. Крепко. Она рыдает в мою грудь, и я глажу волосы, качаю, шепчу глупости которые не помогут но нужны: "Тише, малышка. Всё будет хорошо. Ты не страшная. Ты прекрасная. Храбрая."
Понимаю что привязалась. За три часа. К девочке которую только встретила. Это абсурд. Это опасно. Это ещё одна цепь которая держит меня в этом доме, в этой клетке, рядом с монстром который украл меня но почему-то смог дать мне то чего не было раньше — цель, смысл, кого-то кто нуждается во мне не из обязанности а искренне.
Лали засыпает в моих руках. Устала после слёз. Укладываю её обратно на подушки. Накрываю одеялом. Целую лоб.
Выхожу из комнаты. Фатима в коридоре ждёт:
— Вижу ты решила.
— Ничего я не решила.
— Решила. Вижу по глазам. Ты останешься. Ради неё.
Молчу. Потому что она права. Я останусь. Не ради Рустама. Ради Лали. Потому что эта девочка смотрела на меня как на спасение, как на надежду, и я не могу её предать, не могу бросить как мать-наркоманка бросила, умерев от передоза.
Выхожу из восточного крыла. Закрываю дверь. Иду к своей комнате. Не успеваю дойти — рука хватает меня за плечо, разворачивает резко. Спиной к стене.
Рустам. Лицо каменное. Глаза чёрные, злые.
— Что ты делала у Лали? — Голос как лёд.
— Она звала. Фатима сказала…
— Плевать что Фатима сказала. — Прижимает меня к стене сильнее. Не больно, но властно. — Я не разрешал тебе видеться с дочерью.
— Она ребёнок! Просила…
— МНЕ НАСРАТЬ ЧТО ОНА ПРОСИЛА! — Рычит в лицо. — Ты не будешь общаться с Лали. Понятно?
Смотрю на него — шок, непонимание:
— Почему? Я помогла ей! Спасла!
— Именно поэтому. — Отпускает, отходит на шаг. — Она уже привязалась. Называет тётей. Просит чтобы ты стала мамой. Это недопустимо.
— Что плохого в том что девочке нужна…
— НЕ ТВОЁ ДЕЛО ЧТО ЕЙ НУЖНО! — Бьёт кулаком по стене рядом с моей головой. Штукатурка трескается. Я вздрагиваю. — Ты временная. Пленница. Не член семьи. Лали не должна привязываться к тебе потому что через месяц, год, когда надоешь или всё пойдёт не так — тебя здесь не будет. И что тогда? Девочка будет страдать? Опять терять кого-то?
— Я не уйду…
— Заткнись. — Голос спокойный, но страшнее крика. — Ты уйдёшь когда я скажу. Или останешься когда я скажу. Ты не решаешь. Я решаю. И я решил: ты не подходишь к Лали. Не разговариваешь. Не играешь. Не читаешь сказки. Фатима справится сама.
— Но она хочет меня…
Хватает за горло. Не душит, но держит крепко. Прижимает к стене снова. Наклоняется близко, глаза в глаза: