— Да. Ревновала. Ревную. И ненавижу себя за это. Но не могу остановить.

— Хорошо, — кивает он. — Значит чувствуешь. Значит не равнодушна. Значит я не единственный кто сходит с ума в этой токсичной херне между нами.

Протягивает руку. Касается моего лица — щеки, скулы, губ. Прикосновение нежное, почти благоговейное, совсем не похожее на те грубые прикосновения месяц назад.

— Последний шанс уйти, — шепчет. — Потому что если останешься, если дашь мне себя добровольно — я не отпущу. Никогда. Поймёшь что ты моя не только телом, но и… чем-то большим. И не будет пути назад.

Поднимаю руку. Кладу на его ладонь которая на моей щеке. Накрываю. Смотрю в глаза:

— Я не ухожу.

Что-то в его взгляде вспыхивает — тёмное, голодное, торжествующее. Притягивает меня ближе, целует — не жёстко, не требовательно, медленно, глубоко, как будто у нас вечность впереди. Руки на моей талии, прижимает к себе, и я чувствую его тепло, его силу, его сердцебиение которое бьётся так же быстро как моё.

Целуемся долго. Очень долго. Как будто весь мир сузился до этого поцелуя, до его губ на моих, до его рук которые гладят спину, бёдра, поднимаются под футболку на голую кожу. Вздыхаю в его рот, и он углубляет поцелуй, язык против языка, и колени подкашиваются, держусь только потому что он держит.

Отрывается от губ. Целует шею — там где были синяки, где следы его насилия уже почти прошли. Целует каждое место, и прикосновения губ как искупление, как извинение без слов.

— Анастасия, — шепчет в кожу, и голос дрожит. — Моя Анастасия. Только моя.

— Да, — шепчу в ответ, и не знаю зачем соглашаюсь, не знаю почему это слово вылетает само. — Твоя.

Поднимает меня на руки — легко, как пушинку. Несёт к кровати. Кладёт аккуратно, как что-то хрупкое, ценное. Ложится рядом, на бок, лицом ко мне. Смотрит долго, и в глазах что-то похожее на благоговение, чего я никогда не видела раньше.

— Ты красивая, — говорит тихо. — Знаю, говорил уже. Но сейчас особенно. Когда пришла сама. Когда смотришь на меня не со страхом, а с… чем? Желанием? Принятием?

— Безумием, — отвечаю честно. — Смотрю с безумием. Потому что только безумная может хотеть того кто её мучал.

Он усмехается:

— Значит мы оба безумные. Идеальная пара.

Но вместо того чтобы целовать меня, я целую его. Толкаю на кровать — резко, неожиданно для него. Он падает на спину, смотрит удивлённо, и я забираюсь сверху, сажусь на его бёдра, и чувствую под собой его член — твёрдый сквозь джинсы, горячий, уже возбуждённый.

— Анастасия, что ты… — Начинает он, но я накрываю его рот рукой.

— Тихо, — шепчу. — Сегодня я. Не ты. Понял?

Он смотрит снизу вверх, и в глазах шок, удивление, и что-то тёмное, голодное. Кивает медленно.

Снимаю футболку через голову. Бросаю на пол. Остаюсь в одних трусах, грудь обнажена, соски твердеют от холода и возбуждения. Его взгляд прикован к моей груди, руки дёргаются, хочет дотронуться, но я перехватываю запястья, прижимаю к кровати над головой.

— Не трогай, — говорю. — Пока не разрешу.

— Ёб твою мать, — выдыхает он. — Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Наклоняюсь ниже, касаюсь губами его шеи, целую, покусываю, и он вздрагивает под моими губами, дыхание учащается. Спускаюсь ниже — ключицы, грудь, живот, целую каждый шрам, каждую рану, и руки мои на его теле, изучают, запоминают.

Останавливаюсь у пояса джинсов. Смотрю на него:

— Раздевайся.

Он подчиняется — быстро, торопливо стягивает футболку, расстёгивает джинсы, и я помогаю стянуть их вместе с бельём, и вот он передо мной голый, и член стоит — большой, твёрдый, головка блестит от смазки, и я смотрю на него откровенно, жадно, и тянусь рукой.

Обхватываю пальцами. Он стонет — громко, протяжно. Ствол горячий в моей ладони, пульсирует. Двигаю рукой вверх-вниз, медленно, изучая реакцию. Его бёдра подаются вверх навстречу моей руке, руки сжимают простыни.

— Анастасия… ёбаный… прекрати дразнить…

— Нет, — усмехаюсь. — Ты дразнил меня месяц. Теперь моя очередь.

Наклоняюсь ниже. Провожу языком по стволу — от основания до головки. Он выгибается, руки вплетаются в мои волосы.

— Блядь… — Шипит сквозь зубы.

Беру головку в рот. Посасываю. Он стонет так громко что боюсь разбудить весь дом. Опускаюсь глубже, насколько могу, и он толкается вверх, но я контролирую ритм, не даю ему взять власть, это моё шоу, мои правила.