— Можно войти? — Не ждёт ответа, заходит. Оглядывается. — Мило. Он даже комнату тебе выделил. Обычно его… гостьи живут в подвале.

— Я не гостья, — говорю холодно.

— Нет? А кто? Жена? Невеста? Любовница? — Смеётся. — Ты даже не знаешь кто ты для него. Это печально.

Молчу. Потому что она права. Не знаю кто я. Пленница? Жертва? Зависимость? Наваждение? Все эти слова и ни одно не подходит полностью.

Радмила садится на кровать. Закидывает ногу на ногу. Платье задирается, показывая идеальные бёдра. Всё в ней идеальное. Раздражающе идеальное.

— Послушай меня, девочка, — говорит она, и голос меняется, становится почти добрым. Почти. — Я знаю Рустама двадцать лет. С детства. Знаю каким он был до того как стал монстром. Знаю почему стал монстром. И знаю одно точно: он не способен любить. Не после Заремы. Она сломала его. То что осталось — это машина. Красивая, опасная, иногда играющая в человека. Но машина.

— Зачем ты мне это говоришь? — Спрашиваю.

— Потому что вижу как ты смотришь на него. Вижу ревность в твоих глазах когда я рядом. И хочу предупредить: не влюбляйся. Это смертельно. Буквально.

Усмехаюсь:

— Я не влюблена. Я его ненавижу.

— Ненависть и любовь — одно и то же, — Радмила пожимает плечами. — Обе эмоции сжигают изнутри. Обе делают слепой. Обе убивают в конце концов. — Встаёт. Подходит ближе. Смотрит в глаза: — Ты думаешь он любит тебя? Что ты особенная? Что изменишь его? Милая, ты игрушка. Развлечение. Он поиграет и выбросит. Или убьёт когда надоешь. Так было со всеми до тебя.

— Со всеми? — Голос хриплый.

— Думаешь ты первая? — Смеётся. — За восемь лет после Заремы были десятки. Некоторых он отпускал. Некоторых… нет. Зависит от настроения. От того насколько они раздражали его в конце. Ты пока не раздражаешь. Но это вопрос времени.

Сердце сжимается. Десятки. До меня были десятки. Я не особенная. Не единственная. Просто очередная игрушка в его коллекции.

Но почему тогда он говорил что я зацепила? Почему смотрит так как будто я важна? Почему не приходит неделю — боится спугнуть или потерял интерес?

— Ты врёшь, — говорю, и голос дрожит. — Пытаешься манипулировать.

Радмила улыбается:

— Может быть. А может говорю правду. Проверь сама. Спроси его сколько женщин было до тебя. Посмотри в глаза когда будет отвечать. И поймёшь.

Идёт к двери. Останавливается на пороге:

— Кстати, я остаюсь на ночь. Дела не закончены. Буду в гостевой комнате. Рядом с его спальней. — Пауза. Улыбка шире: — Спокойной ночи, Анастасия.

Уходит. Закрывает дверь. Я остаюсь одна, и внутри всё горит, всё кричит, всё требует выхода.

Она остаётся на ночь. В гостевой комнате. Рядом с его спальней. И эта информация вбивается в мозг как гвоздь — больно, глубоко, не вытащить.

Я ревную. По-настоящему. До трясущихся рук. До комка в горле. До желания выцарапать ей глаза этими идеальными накрашенными стрелками.

Это безумие. Я не должна ревновать. Должна радоваться что он отвлёкся, что может оставит меня в покое, что может вообще забудет про меня и отпустит. Но не радуюсь. Горю. Схожу с ума от мысли что они там, в соседних комнатах, и ночь длинная, и она красивая, и они были вместе когда-то, и что мешает повторить?

Стокгольмский синдром вышел на новый уровень. Теперь я не просто привыкаю к мучителю — я ревную его к другим женщинам. Как будто он мой. Как будто имею право.

Ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Часы тикают. Минуты тянутся как часы. Не могу спать. Прислушиваюсь к звукам дома — шаги, двери, голоса. Пытаюсь понять где он, что делает, с кем.

В полночь слышу как открывается дверь его спальни. Шаги по коридору. Мимо моей комнаты. Вниз по лестнице. Тишина.

Встаю. Выхожу в коридор. Тихо, на цыпочках, как воровка. Спускаюсь вниз. Свет на кухне. Захожу.

Рустам сидит за столом. Бутылка виски. Стакан. Один. Смотрит в окно на падающий снег.

Оборачивается когда я вхожу. Взгляд удивлённый:

— Не спишь?

— Не могу, — честно.

— Почему?

Молчу. Не могу сказать правду. Не могу признаться что ревную. Это унизительно. Это показывает слабость. Это даёт ему власть которой у него и так слишком много.

Он смотрит долго. Потом кивает на стул напротив:

— Садись. Выпьешь?

Сажусь. Качаю головой — не пью.

Тишина. Он пьёт. Я смотрю. Между нами стол, бутылка, и что-то невысказанное что висит в воздухе как дым.