Есть такое понятие как призрачная боль — когда ампутированная конечность продолжает болеть, когда мозг посылает сигналы в руку или ногу которой больше нет, и ты чувствуешь зуд, жжение, ломоту в пустоте, в воздухе, в несуществующей части тела, и врачи говорят это нормально, это пройдёт, но не проходит, потому что мозг не понимает что часть тебя отрезана навсегда и её не вернуть, и продолжает жить так будто она на месте. Моя прошлая жизнь — это ампутированная конечность. Её больше нет. Отрезана. Но продолжает болеть. Каждый день. Каждый час. И сегодня утром, когда Рустам сказал "поедем к университету", эта боль стала невыносимой, потому что я поняла: сейчас увижу призрак того кто я была, и этот призрак разобьёт меня на части сильнее чем все его удары.

Утро серое, дождливое, типичный ноябрь который съедает солнце и надежду одновременно. Одеваюсь в новые джинсы и свитер который он купил — тёмно-синий, кашемировый, мягкий, и когда надеваю чувствую себя предателем, потому что ношу его подарки, принимаю его заботу, и часть меня уже не хочет сопротивляться, хочет просто принять что это моя жизнь теперь, что я его, что выбора нет. Стокгольмский синдром прорастает во мне как раковая опухоль — незаметно, медленно, но неотвратимо, и я чувствую как теряю себя день за днём, как становлюсь не Анастасией Ветровой студенткой медфака, а безымянной пленницей которая откликается на "азиз" и дрожит когда слышит его шаги за дверью.

Спускаюсь вниз. Он ждёт в холле — в чёрном пальто, волосы зачёсаны назад, лицо жёсткое, и на шее моей всё ещё синяки от его пальцев, позеленевшие но видные, и я ловлю его взгляд на этих синяках и вижу что-то похожее на вину, но мимолётное, секундное, потом снова маска.

— Готова? — Спрашивает.

Киваю. Не могу говорить, горло сжато не от боли, а от предчувствия.

Выходим. У крыльца стоит чёрный джип с тонированными стёклами, Магомед за рулём, ещё двое охранников на заднем сиденье. Рустам открывает дверь, жестом показывает садиться. Сажусь. Он рядом. Пахнет его одеколоном — терпким, дорогим, и этот запах теперь ассоциируется с кошмаром, с насилием, с его руками на моём теле.

Машина трогается. Едем по пустым утренним улицам Москвы. Молчим. Я смотрю в окно на город который был моим домом, который стал тюрьмой, и каждый знакомый поворот, каждая улица — это удар в солнечное сплетение, напоминание о том что было и что потеряно навсегда.

Через сорок минут подъезжаем к университету. Медицинский факультет на Пироговке — серое здание в центре Москвы, где я провела три лучших года жизни, где училась спасать людей, где у меня были друзья, мечты, планы на будущее. Машина останавливается через дорогу. Тонированные стёкла не позволяют увидеть нас снаружи, но я вижу всё — вход в университет, студентов которые входят и выходят, смеются, курят на крыльце, живут обычной жизнью.

И вдруг я вижу их. Лену и Катю. Моих подруг. Стоят у входа, Лена в красной куртке, Катя в чёрной, разговаривают, смеются над чем-то, и Лена показывает что-то в телефоне, и Катя хохочет, и они живые, настоящие, и они не знают что я здесь, в десяти метрах от них, за тонированным стеклом, как призрак наблюдающий за живыми.

Что-то ломается внутри. Резко. Болезненно. Как кость которую сгибают до треска. Слёзы наворачиваются сами, неконтролируемо, и я пытаюсь сдержать, сжимаю зубы, но не могу, и они текут по щекам горячие, солёные, и я всхлипываю, и руки дрожат, и всё тело сотрясается от рыданий которые рвутся наружу.

Это они. Мои подруги. Мой мир. Моя жизнь. Которая продолжается без меня. Они учатся, сдают экзамены, ходят на вечеринки, встречаются с парнями, живут, и не знают что я мертва для них, что исчезла, что где-то в особняке монстра сижу как птица в клетке и медленно схожу с ума.

Рука Рустама на моём плече — тяжёлая, властная. Оборачиваюсь. Он смотрит на меня, и в глазах что-то странное, не жестокость, не равнодушие, а что-то другое, что-то почти человечное.

— Не реви, — говорит грубо, но рука тянется к моему лицу, и большой палец вытирает слезу с щеки. — Это в прошлом. Забудь.

— Не могу, — шепчу сквозь слёзы. — Это моя жизнь. Мои друзья. Моё будущее. Ты забрал всё.

— Не всё, — говорит он, и голос тише. — Ты ещё жива. Это уже больше чем у многих кто пересёк мой путь.

Усмехаюсь через слёзы — горько, зло:

— Это называется жизнь? Взаперти? С синяками на шее? Каждую ночь не знать придёшь ты или нет? Это не жизнь. Это существование. Выживание.

Он молчит. Смотрит в окно на университет, на студентов, и я вижу как челюсть сжимается, как пальцы сжимаются в кулак на колене.

— Можешь доучиться, — говорит наконец, и слова эти такие неожиданные что я думаю ослышалась. — Заочно. Дистанционно. Если захочешь. Куплю оборудование, ноутбук, устрою с деканатом. Закончишь медфак. Получишь диплом.

Смотрю на него недоверчиво. Это ловушка? Манипуляция? Или…

— Зачем? — Шепчу. — Зачем ты это делаешь?

Он поворачивается ко мне. Смотрит долго. В глазах что-то мечется — непонимание, раздражение на самого себя, что-то похожее на растерянность.