— Не знаю, — говорит честно. — Честное слово, азиз, не ёбу. Должен был бы плевать на твоё образование. На твоё будущее. На то чего ты хочешь. Но почему-то не плевать. И это бесит. Потому что усложняет всё.

Это самое откровенное что он сказал за месяц. Не приказ. Не угроза. Не манипуляция. Просто правда. Сырая, неудобная, человечная.

— Ты усложняешь мне жизнь, — продолжает он, и усмехается зло. — Должен был просто трахать тебя и забыть. Использовать пока не надоешь, потом выбросить. Так делают в моём мире. Так правильно. Так безопасно. — Пауза. — Но с тобой не получается. Ты… цепляешься. Как заноза под кожей. Чем больше копаю, тем глубже лезешь. И я не знаю что с этим делать.

Слушаю его, и внутри всё переворачивается. Это не любовь. Нет. Любовь это другое — нежность, забота, уважение. Это одержимость. Токсичная, разрушительная, опасная для обоих. Он не любит меня. Он зависим от меня. Как наркоман от дозы. Как алкоголик от бутылки. И эта зависимость пугает его больше чем меня, потому что для него зависимость это слабость, а слабость в его мире смертельна.

— Я не просила тебя… чувствовать что-то, — говорю тихо. — Не просила покупать вещи. Везти сюда. Предлагать доучиться. Ты же понимаешь что это не меняет ничего? Что я всё равно ненавижу тебя? Что никогда не прощу за то что ты сделал?

— Понимаю, — кивает он. — И плевать. Не нужно твоё прощение. Не нужна твоя любовь. Нужно только одно — чтобы ты осталась. Рядом. Живая. И желательно не сломанная окончательно, потому что сломанные куклы мне не интересны.

Отворачиваюсь к окну. Лена и Катя уже зашли в университет. Улица пустеет. Студенты разбредаются на пары. Жизнь продолжается. Без меня.

Есть такая штука как принятие неизбежного. Не покорность, не смирение, а именно принятие — когда понимаешь что бороться бесполезно, что ситуация не изменится, что можно либо сопротивляться и разбиваться, либо адаптироваться и выжить. Я в точке выбора. Могу продолжать ненавидеть, планировать побеги, которые заканчиваются наказанием. Или могу принять что это моя жизнь теперь, что Рустам не отпустит, что единственный способ сохранить хоть что-то от себя — это играть по его правилам, но со своими условиями.

Если он предлагает учёбу — возьму. Если даёт послабления — использую. Буду копить маленькие победы. Буду искать слабости. Буду ждать момента. Потому что рано или поздно он ошибётся. Расслабится. Поверит что я приручена. И тогда ударю. Не кулаком. Информацией. Знанием. Тем что узнаю о его мире, о Лали, о его слабостях.

Месяц назад я была наивной студенткой. Сейчас учусь быть хищницей. Не по выбору. По необходимости. Потому что в клетке с монстром выживает только тот кто сам становится монстром.

— Хорошо, — говорю, и голос ровный, решительный. — Я доучусь. Заочно. Но с условием.

Он поворачивается, приподнимает бровь:

— Условием? Ты ставишь условия?

— Да. Хочешь чтобы я была не сломанной куклой — дай мне цель. Дай чем заниматься. Учёба это цель. Но я хочу доступ в интернет. Контролируемый, только учебные сайты, никаких соцсетей, ты можешь проверять историю. Но доступ. Иначе дистанционно не доучиться.

Он смотрит долго. Обдумывает. Взвешивает риски.

— Магомед настроит ноутбук. Блокировка сайтов. Только университетские порталы и библиотеки. Попробуешь обойти — заберу навсегда.

— Согласна.

— И ещё одно, — наклоняется ближе, голос твердеет. — Ты будешь учиться здесь. В доме. Никаких походов на очные сессии. Никаких экзаменов в аудиториях. Всё онлайн. Понятно?

— Понятно.

Он усмехается:

— Умная. Используешь момент слабости. Хорошо. Мне нравится. Значит дух не сломлен.

— Никогда не будет сломлен, — говорю, и смотрю ему в глаза. — Можешь бить. Насиловать. Держать в клетке. Но внутри я останусь собой. И когда-нибудь выберусь. Любой ценой.

Ожидаю ярости. Удара. Угрозы. Но он смеётся — коротко, зло, но смеётся:

— Вот поэтому ты и нужна мне, Анастасия. Все остальные сдаются. Ломаются. Плачут и молят о пощаде. А ты воюешь. Даже когда проигрываешь — воюешь. И это… — он замолкает, ищет слова, — …это делает тебя единственной кто не скучен.

Хочу ответить, но вдруг его взгляд цепляется за что-то в окне. Тело напрягается мгновенно. Челюсть сжимается. Глаза темнеют. Рука сжимается в кулак так что костяшки белеют.

— Кто это? — Шипит он, и голос ледяной.

Смотрю в окно. И сердце падает.