После обеда еду в торговый центр. Магомед за рулём, я на заднем сиденье, смотрю в окно на серый город где люди бегут под зонтами и не знают что где-то в особняке за высоким забором сидит девушка с синяками на шее и пытается понять любит она своего мучителя или ненавидит, и не понимает что это одно и то же, что ненависть и любовь в токсичных отношениях это две стороны одной медали, и разделить их невозможно.

В бутике покупаю одежду. Не спрашиваю размер — знаю наизусть, изучил её тело за месяц лучше чем она сама. Джинсы, свитера, платья (не знаю зачем, она не носит платья, но покупаю), нижнее бельё (чёрное, кружевное, дорогое), туфли, кроссовки. Продавщица улыбается, думает покупаю подарок любимой женщине, и не знает что это не подарок, это откуп, попытка заткнуть вину деньгами, как будто новая одежда стерёт воспоминание о том как я душил её до потери сознания.

В книжном беру стопку книг — классику, современное, всё подряд, не разбираясь, потому что не знаю что она любит читать, не спрашивал, не интересовался, и это тоже часть проблемы: я взял её как вещь, использую как игрушку, но не знаю кто она на самом деле, какая музыка нравится, какие фильмы смотрит, о чём мечтает по ночам когда я не прихожу.

Возвращаюсь домой с пакетами. Поднимаюсь к её комнате. Стучу — три раза, резко. Она открывает. Смотрит на меня, потом на пакеты.

— Это тебе, — говорю, и заношу пакеты внутрь, ставлю на пол у кровати. — Одежда. Книги. Носи.

Не "вот тебе подарок", не "надеюсь понравится" — просто "носи", как приказ, потому что не умею по-другому, потому что нежность для меня как иностранный язык на котором не говорю.

Она смотрит на пакеты, потом на меня:

— Зачем?

— Потому что надо.

— Это… извинение?

Усмехаюсь зло:

— Нет. Это не извинение. Извинений не будет. Я не извиняюсь за то что делаю. — Разворачиваюсь к двери, бросаю через плечо: — Это просто вещи. Носи или не носи. Мне плевать.

Выхожу. Захлопываю дверь. Стою в коридоре и понимаю что солгал. Не плевать. Хочу чтобы носила. Хочу чтобы поняла что это не просто вещи, это попытка (жалкая, неумелая) показать что я не только насилие, что могу быть… другим? каким? заботливым? не смеши.

Монстры не меняются. Они только учатся лучше прятать клыки.

Вечером она спускается к ужину в новом свитере — тёмно-синем, кашемировом, который идеально сидит по фигуре. Смотрю на неё и что-то внутри сжимается — не от желания, не от собственничества, а от чего-то другого, чего не хочу называть, потому что если назову придётся признать, а признавать страшно.

Садимся за стол. Самира подаёт еду — плов, салат, хлеб. Едим молча. Неловко. Как пара после большой ссоры, которая не знает как говорить друг с другом теперь.

— Спасибо, — говорит она тихо, не поднимая глаз от тарелки. — За вещи.

Пожимаю плечами:

— Не за что. Это не подарок.

— Я знаю. Но всё равно… спасибо.

Молчу. Потому что "пожалуйста" застревает в горле, не хочет выходить, слишком человечное слово для монстра.

Доедаем. Она встаёт, собирается уйти, но я останавливаю:

— Сядь.

Садится. Смотрит настороженно.

— Хочешь увидеть университет? — Спрашиваю, и сам не знаю зачем, не планировал, слова вылетели сами.

Она замирает. Глаза расширяются:

— Что?

— Университет. Твой. Где ты училась. Хочешь увидеть?

— Ты… отпустишь меня туда?

Усмехаюсь:

— Нет. Я поеду с тобой. Издалека. Просто посмотришь. Из машины. Не выходя.

Она молчит долго. Потом кивает — медленно, неуверенно:

— Да. Хочу.

— Завтра. Утром. Приготовься.

Встаю. Ухожу в кабинет. Закрываюсь. Сажусь за стол, достаю бутылку виски, наливаю, пью — один глоток, второй, третий, и алкоголь обжигает горло но не приносит облегчения, потому что облегчения нет от того что творится в голове.

Я хочу сломать её. Хочу чтобы она была моей полностью, без остатка, чтобы не думала о побеге, не мечтала о прошлой жизни, чтобы принадлежала мне не по принуждению, а по собственной воле. Но одновременно хочу чтобы она осталась собой — сильной, гордой, с этим упрямством в глазах, которое не гаснет даже после всего что я ей сделал. И это противоречие разрывает на части, потому что невозможно сломать человека и одновременно сохранить его целым, невозможно владеть кем-то полностью и одновременно дать свободу.