А здесь, в золотой клетке — хотя бы боль. А боль это доказательство что ты ещё жива.

Рустам

Есть такая штука как пьяная исповедь — когда алкоголь размывает границы между тем что должен держать в себе и тем что вырывается наружу против воли, когда бутылка за бутылкой топят не печаль, а память, не боль, а вину которая грызёт изнутри годами, и ты думаешь что контролируешь процесс, что просто пьёшь чтобы забыться, но на самом деле пьёшь чтобы наконец сказать вслух то что душит в тишине, и когда язык развязывается, когда слова начинают литься сами — уже не остановить, уже не запихнуть обратно, и на утро ненавидишь себя не за то что напился, а за то что показал слабость, открылся, стал человеком на несколько часов вместо монстра которым должен быть.

Прошло три дня после того как я избил Дениса у университета. Три дня как она не разговаривает со мной — смотрит сквозь, отворачивается когда захожу, ест молча, и в глазах не страх, а презрение, холодное, режущее, и это презрение ранит больнее любых слов, потому что привык к страху, привык к ненависти, но презрение это другое, это когда тебя считают не опасным, а жалким, не монстром, а слабаком который не может справиться с собственной ревностью.

Вечер. Сижу в кабинете один. На столе бутылка виски — шотландский, двадцатилетний, за пятьдесят тысяч, пью из горла потому что стаканы мыть лень и нет смысла притворяться культурным когда внутри хаос. Первая бутылка ушла быстро. Вторую открыл час назад. Голова уже кружится, но мысли не уходят, только становятся острее, больнее, как осколки стекла которые ворочаешь в ране.

Денис. Этот ёбаный студент который встречался с ней ДО меня. Они не спали — я был первым, я ЗНАЮ это, чувствовал когда вошёл в первый раз, кровь на простыне, девственность которую взял силой, и должен был радоваться что никто до меня не трогал, что я первый и единственный, но радости нет, есть только ярость, потому что она ЛЮБИЛА его добровольно, целовала его по своему желанию, смеялась с ним не из страха, а от счастья, и это невыносимо, потому что со мной она не любит, не хочет, только подчиняется, и понимаю что предпочла бы его, если бы был выбор.

Пью ещё. Глоток. Второй. Третий. Виски обжигает горло, но не приносит забвения. Только злость на себя. На то что сорвался. На то что показал ревность. На то что дал ей увидеть слабость.

Дверь открывается. Оборачиваюсь. Анастасия на пороге. В домашней одежде — серые штаны, футболка, волосы распущены. Смотрит на меня, на бутылку в моей руке, на разгромленный кабинет который до сих пор не убрали после моего срыва три дня назад.

— Что тебе? — Спрашиваю, и голос хриплый от виски.

— Мне нужны объяснения, — говорит она, и голос твёрдый. — Ты избил невиновного человека. При свидетелях. Как психопат. Почему?

Усмехаюсь зло:

— Потому что мог. Потому что захотел. Этого недостаточно?

— Нет. — Заходит. Закрывает дверь. Подходит ближе. — Ты не просто так срываешься. Что-то в тебе сломано. Давно. И я хочу знать что.

Смотрю на неё долго. Пьяными глазами. И что-то внутри сдаётся. Усталость. От притворства. От маски. От того что приходится быть монстром двадцать четыре часа в сутки.

— Хочешь знать что со мной не так? — Встаю. Качнуло. Хватаюсь за стол. — Сядь. Слушай. Раз такая любопытная.

Она садится в кресло напротив. Смотрит выжидательно. Я остаюсь стоять, потому что сидеть не могу, энергия распирает, нужно двигаться.

— Была женщина, — начинаю, и слова идут сами, против воли. — Давно. Восемь лет назад. Я любил её. По-настоящему. Не так как сейчас понимаю любовь. А как понимают дураки которые верят в сказки. Женился на ней. Думал что будем жить долго и счастливо. Дети. Семья. Вся эта херня.

Пью из бутылки. Анастасия молчит. Слушает.

— Она умерла, — продолжаю, и голос становится жёстче, защитнее. — По моей вине. Я не уберёг. Не уследил. Не защитил. И когда её не стало, умерла часть меня. Та часть, которая умела чувствовать нормально. Любить. Заботиться. Быть человеком.

— Как она умерла? — Шепчет Анастасия.

— Не твоё дело, — обрываю. — Главное что мёртва. И с тех пор я не подпускаю никого близко. Не позволяю себе чувствовать. Потому что чувства это слабость. Привязанность это уязвимость. А в моём мире уязвимость убивает.

Подхожу к окну. Смотрю на дождь. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу.