— Красавец, — шепчет Лана, целует его в лобик. — Мой маленький красавец...

Но радость длится секунды. Новая схватка, еще сильнее предыдущих.

— Второй, — говорит Фэй. — Девочка идет.

Девочка. У нас будет дочь.

Лана кричит, выгибается, и я вижу, как жизнь буквально вытекает из нее. Лицо становится восковым, губы синеют.

— Держись, — шепчу ей в ухо. — Ради меня, держись.

— Стараюсь... — выдыхает она.

Еще минуты мучений, и Фэй извлекает вторую малышку. Такую же крошечную, но с золотистыми волосиками, как у матери.

— Девочка, — говорит Фэй, но голос дрожит. — Но Лана...

Я смотрю на жену. Она не дышит. Лежит неподвижно, глаза закрыты, лицо мертвенно-бледное.

— Нет, — шепчу я, мир рушится к чертовой матери. — Нет, нет, НЕТ!

Хватаю ее за плечи, трясу, нервы разрываются на нити, кости выворачивает болью.

— Лана! Мия! Вернись! Не смей меня оставлять, сука!

Ничего. Она не отвечает, не двигается. Только тонкая ниточка крови стекает из уголка рта.

— ЛАНА! — рычу я, и голос разрывается от отчаяния, дерет горло до мяса. — Я приказываю тебе жить! Слышишь? ПРИКАЗЫВАЮ, БЛЯДЬ!

Но императорские приказы не действуют на смерть.

Я падаю на колени рядом с кроватью, хватаю ее руку, прижимаю к своему лицу. Она еще теплая, но тепло быстро уходит, как жизнь из разорванного сердца.

— Прости меня, — шепчу сквозь слезы, которые жгут щеки расплавленным свинцом. — Прости, что не смог защитить. Что позволил этому случиться.

Рядом плачут дети — двое малышей, которые стоили мне жены. И я не могу на них злиться. Не могу ненавидеть. Потому что они часть ее. Последнее, что у меня от нее осталось.

— Вахид, — тихо говорит Морт, голос звучит как древний колокол.

Я поднимаю голову, смотрю на него. В его белых глазах читается сочувствие и что-то еще — понимание боли, которая разрывает человека на части.

— Есть способ, — говорит он, и в голосе звучит философская мудрость веков. — Смерть — не конец, Вахид. Это только переход. И иногда можно заставить душу вернуться.

— Какой? — голос рвется от надежды, которая больнее отчаяния.

— Деустал. Камень воскрешения. Но... — он делает паузу, взгляд становится тяжелым. — В жизни всё имеет цену. Смерть берет одно, жизнь требует другого. Баланс должен быть соблюден.

— Но что? — задыхаюсь я, каждое слово дается с кровью.

— Цена. Всегда есть цена, — Морт смотрит на меня с древней печалью. — Любовь — это самая сильная магия в мире, Вахид. Но она требует жертв. Ты готов пожертвовать собой ради той, кого любишь?

— Говори, твою мать!

Морт подходит ближе, голос становится тише, более философским.

— Твоя душа. Ты станешь нейтралом. Частью моей армии. Навсегда. Но помни — тот, кто служит смерти, сам уже не принадлежит к миру живых. Ты будешь между мирами, Вахид. Ни живой, ни мертвый.

Нейтрал. Слуга смерти. Никогда больше не быть просто человеком. Но что мне человечность без неё?

Я смотрю на мертвое лицо Ланы, на наших новорожденных детей, которые плачут, требуя материнского тепла.

— Делай, блядь, — говорю я, не раздумывая. — Согласен. К черту мою душу, если она вернет мне жену!

В этот момент в комнате становится холодно. Не просто прохладно — ледяно, как в морозильной камере. Воздух загустевает, становится плотным, трудным для дыхания.

И появляются они.

Тени.

Черные, бесформенные, они просачиваются сквозь стены, словно дым. Их много — десятки, сотни. Но они тянутся не к Лане. Они тянутся ко мне. За использование деустала. За нарушение законов жизни и смерти. Деусы требуют плату — мою душу, мое рабство.

— Назад, — говорит Морт, и голос звучит с нечеловеческой силой.

Он встает между тенями и мной, расправляет плечи. Вокруг него вспыхивает аура — белая, ослепительная, полная древней власти.

— Он под моей защитой, — продолжает Морт. — Теперь он нейтрал. Мой воин. И вы не имеете права на его душу.

Тени шипят, отступают, но не исчезают. Кружат по комнате, злобно воют, но не могут приблизиться.

— Быстро, — говорит Морт, достает из складок плаща темный кристалл — деустал. — Времени мало. Смерть не любит, когда ее обманывают. Она уже почувствовала нарушение равновесия.

Он разрезает себе руку, кровь — черная, как ночь — капает в чашу, которую Фэй подставляет под рану.

— Пей, — приказывает он, протягивая мне чашу. — И помни — после этого ты изменишься навсегда. Станешь мостом между жизнью и смертью.

Я беру ее дрожащими руками. Кровь повелителя смерти. Цена за возвращение любимой.

— За Лану, — шепчу я и выпиваю до дна. — За мою ебучую любовь.

Мир взрывается болью.

Это не просто трансформация — это перерождение. Каждая клетка тела горит расплавленным металлом, каждая кость ломается и срастается заново, выворачивая меня наизнанку. Я чувствую, как что-то чуждое входит в меня, меняет, переделывает под себя, рвет нервы как струны.