Кровь в венах становится холодной, как зимняя река. Сердце замирает на мгновение, потом начинает биться в другом ритме — медленнее, глуше, как похоронный колокол. В глазах мелькают видения: поля сражений, горы трупов, армии мертвецов, марширующих под черными знаменами.

Я больше не человек. Я нейтрал. Солдат смерти. И плевать мне на это с высокой колокольни.

Но мне похуй. Если это цена за Лану — я готов заплатить любую, чтоб она жила.

Морт подходит к кровати, кладет деустал на грудь моей жены. Кристалл вспыхивает зеленым светом, пульсирует в такт несуществующему сердцебиению.

— Лана Черный Волк, — говорит он торжественно, голос наполняется древней силой. — Властью смерти и жизни, силой любви, которая сильнее небытия, возвращаю тебя в мир живых. Пусть твоя душа найдет дорогу домой.

Свет становится ярче, заполняет всю комнату, выжигает тьму до основания. Тени шипят и исчезают — они больше не могут претендовать на ее душу.

И тогда Лана делает вдох.

Тихий, едва слышный, но такой долгожданный, что я готов рыдать от счастья и благодарности.

Она открывает глаза — голубые, живые, полные любви.

— Вахид? — шепчет она.

— Я здесь, мотылек, — говорю, беру ее руку, целую пальцы, дрожащими губами. — Всегда буду здесь, блядь. Навсегда.

Она улыбается, и этой улыбки достаточно, чтобы оправдать любые жертвы.

— Дети... где наши дети?

Фэй подносит ей малышей — сына и дочь, которые уже не плачут, словно чувствуют, что мама вернулась.

— Как назовем их? — спрашивает Лана, прижимая детей к груди.

Я смотрю на наших близнецов — таких маленьких, таких совершенных — и понимаю: они стоили всего. Даже моей души.

— Александр, — говорю, глядя на сына. — И Виктория.

— Александр и Виктория, — повторяет она, целует их по очереди. — Наши чудеса.

Да. Наши чудеса. Дети, которые чуть не убили мать, но подарили нам новую жизнь.

Морт стоит в стороне, молчит. Философски изучает происходящее своими древними глазами. Знаю, что когда-нибудь он призовет меня. Скажет: "Время платить долги." И я пойду. Потому что честь дороже жизни. Потому что без долга нет человека, даже если этот человек уже нейтрал.

— Любовь, — говорит он тихо, больше себе, чем нам, — единственная сила, способная обмануть смерть. Но она всегда требует жертв. Всегда.

Но сегодня у меня есть жена. У меня есть дети. У меня есть семья.

И это все, что имеет значение.

(Вахид)

Тени исчезают, но след их присутствия остается — ледяной холод, который вгрызается в кости до мозга, напоминает о том, что я больше не принадлежу только миру живых. Я стою посреди комнаты, дрожа от трансформации, которая все еще пульсирует в венах расплавленным металлом, рвет каждый нерв, и смотрю на чудо.

Лана дышит.

Моя жена, моя жизнь, мое все — дышит, улыбается, держит на руках наших детей. Слезы жгут мне глаза до крови, но теперь это слезы благодарности, облегчения, такой безграничной любви, что сердце готово разорваться от переполнивших его эмоций, выворачивает ребра изнутри.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, подходя к кровати на дрожащих ногах, которые едва держат меня.

— Странно, — отвечает она, изучая мое лицо. — Словно побывала где-то очень далеко и вернулась. А ты... ты изменился.

Изменился. Да, больше, чем она может представить, блядь. В зеркале напротив кровати я вижу свое отражение — те же черты, но глаза... в глазах теперь живет что-то другое. Холодное, древнее, смертельное. Печать нейтралитета, которую не смыть и не стереть, которая выжжена в души до основания.

— Немного, — говорю я, садясь на край кровати. — Главное, что ты жива.

Она протягивает руку, касается моей щеки. Ее пальцы теплые, живые — самое прекрасное прикосновение в мире.

— Что ты сделал? — шепчет она, и в голосе звучит понимание. — Вахид, что ты сделал ради меня?

Я накрываю ее руку своей, чувствую, как дрожат пальцы.

— То, что должен был, — голос хрипит, дерет горло до мяса. — То, без чего не смог бы жить, черт возьми.

— Ты отдал душу, — это не вопрос. Она знает. Каким-то образом знает.

— Не отдал. Разделил, — каждое слово дается с болью. — Теперь она принадлежит и тебе, и Морту. И мне насрать на последствия до самой преисподней.

Морт подходит к нам, в руках у него маленький Александр — наш сын крепко спит, сжимая кулачки. Фэй держит Викторию, которая мирно посапывает, укутанная в мягкое одеяло.

— Красивые дети, — говорит Морт, и в его голосе звучит что-то почти человеческое. — Сильные. В них течет кровь трех миров — человеческого, звериного и деусного. Они станут великими. — Он делает паузу, взгляд становится философским. — Но величие всегда приходит с ценой. Помни это, Вахид.