Разлом рвет реальность, словно прорванный к черту хрусталь.

Камни под ногами трещат, воздух дрожит, магия орет в уши так, что череп раскалывается. Вокруг — грохот, скрежет, скулеж самой гребаной вселенной, которая понимает: все, блядь, пиздец. Дальше только жрать землю, потому что выхода нет.

Я вижу, как из этой дыры в мир хлещет тьма — липкая, густая, как разорванные кишки, клубится, завихряется, обретает форму. Оно рождается.

Деус. Его самая древняя сущность. Он дремал веками закованный в бездонное вечное. Это монстр, сущность без соблазнительной оболочки деусов. Нутро.

Чудовище. Нечто древнее. Нечто, что не должно существовать.

Глаза, как две гребаные черные дыры, смотрят на нас с голодом. И я знаю, что это не просто гнев. Это жажда. Это бездонная ненависть ко всему живому. Оно не просто здесь — оно выбраралось, мать его, и теперь будет жрать.

"Черт... Это не бой. Это пиздец." Да, императорского от меня только прошлое. Я прошел путь раба гладиатора и мой лексикон теперь часть меня. И я больше не аристократичный и изысканный тип, не знающий что такое, когда тебя опускают на самое дно.

Курд ухмыляется, как последняя сука.

Стоит на краю разлома, раскинув руки, словно он хозяин этой сцены, словно он все контролирует. Да хер там. Но его ебучая уверенность бесит.

— Теперь ничто не изменит ход событий.

Я сжимаю кулаки так, что хрустит кожа на костяшках.

Опоздал?

Я смотрю на Лану.

Она прикована к алтарю. Бледная, слабая, но глаза — не стеклянные, не мертвые. Они живые. Ждут. Верят.

И мне плевать, если этот мир сгорит, если от меня самого ничего не останется. Я пришел за ней.

Мир трещит, осыпается камень, магия скручивается в гребаные вихри, но мне похуй.

Я пришел за ней.

И я не уйду без нее.

Курд стоит на краю разрушенного зала, как довольный палач. Смотрит на меня, на хаос, что разворачивается вокруг, на разломанное к херам пространство. Его губы тронула усмешка — сытая, самодовольная. Мразь. Он наслаждается этим. Всем этим. Он думает, что он победил.

"Ты опоздал, зверь."

Слова звучат с медленным, нарочитым удовольствием. Он выговаривает их, как будто смакуя мою ярость. Как будто знает, что внутри меня сейчас разгорается пожар, способный сжечь все нахер.

Сука. Ублюдок. Я тебе лицо в землю втопчу.

Но я не бросаюсь сразу. Нет. В груди бушует зверь, ломая ребра, выворачивая мышцы наизнанку, но я держу его на поводке. Пока.

Вокруг пиздец.

Воздух гудит, будто сам мир корчится от боли. Магия, густая, как гной, сочится из разлома, воняет серой, гарью, чем-то еще более древним, чем сам этот ебучий мир. Деус уже здесь — я чувствую, как от него тянет чем-то ледяным, бесформенным, ненасытным. Он не просто живой. Он голоден.

Грудь сдавливает так, что трудно дышать. Но хуй с ним, я уже привык дышать сквозь боль.

Лана.

Я слышу ее дыхание. Быстрое. Прерывистое. Глаза ее — голубые, как лед, но сейчас в них страх. Она прикована к алтарю, ее сын… наш сын… дрожащим комком прижат к ее груди, крошечные пальцы сжаты в кулаки. Он кричит, но я не слышу. Все остальное тонет в грохоте.

Я смотрю на нее.

Она смотрит на меня.

Взгляд. Один-единственный взгляд – и меня выворачивает наизнанку. Лана. Страх прилип к ее коже, словно ледяная вода, сковывает, душит, выжигает ее изнутри. Но за этим страхом, за дрожащими губами, за паническим дыханием – вера. Она знает. Знает, что я пришел. Что я снесу к хуям этот проклятый мир, но заберу ее. Ее пальцы судорожно сжимают воздух, будто пытаются потянуться ко мне. Ее губы дрожат, она не произносит моего имени, но я слышу его в тишине. Черт бы побрал тебя, женщина. Почему ты всегда смотришь на меня так, словно я твой последний шанс?

Зверь внутри взвывает, раздирая грудь изнутри. Он хочет крови. Хочет рвать, убивать, защищать. Он хочет уничтожить все, что стоит между мной и Ланой. Курда. Деуса. Всех. Но воздух вокруг дрожит, реальность гниет, ломается под весом магии. Пространство сжимается, давит на кости, на кожу, на саму суть моего существования.

Рядом – Асморон. Его губы скривлены в мерзкой усмешке, но в глазах – осознание масштаба пиздеца. Он смотрит на Деуса, на Курда, на разломанное пространство и говорит глухо, почти с сожалением:

— Эту тварь надо уничтожить… во мне нет крови деуса…Давай, зверь. Отымей эту гребаную тень.

Мразь. Демон. Выродок, который продаст мать за лишний шаг в этом мире. Гребаный хищник, что вечно ищет, кем поживиться. Я не верю ему. Не верю ни единому слову. Но я чувствую – он прав.

Я сжимаю кулаки. Зверь внутри меня скалится, рычит, требует рвать его первым. Требует разорвать любого, кто осмелится встать рядом со мной в бою. Но Лана… Лана здесь. Лана в опасности. Я не могу позволить ей исчезнуть в этом хаосе.

Я делаю короткий кивок.

— Ладно, тварь. Но если ты меня потом кинешь — я тебя сожру.

Асморон улыбается.