— Можно быть святым, но у любого есть потенциал стать дьяволом.

Хэйлин поднимает на меня взгляд, когда я цитирую Юнга. Между нашими телами тянется невидимая связь, волнующая музыка нарастает вокруг, а ее сладкая меланхолия ноет в глубине моей груди.

— Карл Юнг, — говорит доктор Маркус, эффектно прерывая момент. — У меня всегда были некоторые разногласия с его доктринами в колледже, — это привлекает мое внимание, и я поднимаю бровь. — Ницше сказал: «Человек — самое жестокое животное». Думаю, это подходящее утверждение для данного случая.

Он самодовольно делает глоток своего напитка. Хэйлин наклоняет голову, широко раскрыв глаза, словно предупреждая меня не вступать в спор. Как я могу сопротивляться?

— Господи, — бормочет Рана. — Поскорее бы начать другое дело, чтобы позабыть обо всей этой философии.

Доктор Маркус невозмутимо устремляется вперед.

— Мне до сих пор любопытна философия этого города. У миссис Липтон не было изменений тела, указывающих на то, что она была частью секретного общества. Сколько еще таких, как она, проживающих здесь? Невозможно знать, сколько жильцов были вовлечены.

— Оглядываясь назад, можно сказать, что вечеринки миссис Липтон имели отсылки на Диониса, — я поправляю узел галстука и выпрямляю спину, за что Хэйлин бросает на меня быстрый взгляд. — Я сказал: «оглядываясь назад», — улыбаюсь, показывая ей ямочки на щеках, чтобы отвлечь ее, ведь ей это нравится. — Даже не знаю, доктор Маркус, народная музыка, играющая во всяких заведениях города, могла бы дать нам некоторое представление об уровне вовлеченности.

Он поправляет очки на переносице.

— Простите, я не понимаю, профессор Локк.

— Ницше связывал народную музыку с Дионисом, говоря, что каждый период, богатый народными песнями, был наиболее сильно пронизан дионисийскими теориями.

Пока все взгляды медленно переключаются на музыкальный автомат, взгляд Хэйлин остается прикованным ко мне, между нами проскакивает заряженный ток. Я подмигиваю ей, прежде чем перевожу взгляд на Пола и слегка киваю ему.

Затем допиваю остатки своего бурбона и решительно ставлю бокал на стол, смирившись со своим пренебрежительным отношением к Ницше.

Хэйлин однажды спросила, верю ли я, что этот человек действительно сошел с ума. Я не могу утверждать, что усвоил какое-либо потрясающее понимание из его работ, но оно было в его личных письмах, которые он отправлял своим друзьям, семье, коллегам. Зашифрованное послание о его жизни и поисках.

В письме обеспокоенный философ однажды написал: «Если я не открою секрет алхимиков по превращению грязи в золото, то я пропал».

Я правда верю, что Ницше искал философский камень, и правда верю, что в процессе этого он сошел с ума. В конце концов, он упал в бездну не из-за того, что погрузился в свои глубины. А из-за изоляции и одиночества. Если бы у него был какой-то пробный вариант камня, он, возможно, смог бы выбраться.

Потребность быть связанным с кем-то или чем-то проистекает из нашей натуры. Из нашей раны. Даже величайшие гении страдают этим недугом.

Раздается мелодия звонка, и Хэйлин достает устройство из заднего кармана и нажимает на экран.

— Меня подбросят в аэропорт, — со слабой улыбкой она встает и прощается. Я смотрю, как она крутит мое кольцо, в груди у меня все горит, пока она не поворачивается в мою сторону.

— До свидания, профессор Локк.

— Счастливого пути, доктор Сент-Джеймс.

Когда Хэйлин отступает к выходу, Рана следует за ней, останавливая у двери. Агент разговаривает с Хэйлин наедине, заставляя мои чувства насторожиться. Со стоном я протягиваю руку Эрнандесу.

Он смотрит на нее, приподняв бровь, прежде чем принять мой жест.

— Торо сказал, что язык дружбы — это не слова, а смысл, который в них вкладывается, — говорю я ему, натягивая улыбку. — На самом деле, мне просто нечего сказать.

— Нихрена себе, это что-то новенькое, — он крепче сжимает мою руку. — Позаботься о ней, Локк.

Я искренне киваю, прежде чем поворачиваюсь к своему адвокату.

— Позвони моим сопровождающим из ФБР. Встретимся у входа.

Кросби громко вздыхает.

— Давно, блять, пора.

Проходя мимо Раны, я толкаю дверь в погоне за Хэйлин и нахожу ее стоящей со своим чемоданом на тротуаре с выжидающим выражением лица, она смотрит прямо на меня. Затем красивая улыбка появляется на ее губах.

Я касаюсь своего забинтованного бока, затем провожу рукой по волосам.

— Что сказала Рана?

Хэйлин качает головой.

— Ничего важного, — у внедорожника позади нее заводится двигатель, и, клянусь богом, наблюдая, как она делает этот маленький шаг к машине, я чувствую, что ее отрывают от моей груди.

— Хэйлин, подожди...

Она снова поворачивается в мою сторону.

— Буду ждать. Три месяца.

Я не могу сдержать довольную улыбку.