— Я так сильно по нему скучаю, — говорит она.

Слеза скатывается по моей щеке.

— Знаю. Я тоже по ним скучаю, — говорю я, имея в виду свою семью. Затем делаю последний шаг к ней. Залезая в карман, достаю свое ожерелье. Аккуратно надеваю цепочку на ее стройную шею, застегивая сзади.

— Но мы навсегда будем связаны, — говорю я ей те же слова, которые она сказала мне в пещере. — Две половинки, ставшие целым благодаря изначальному единству боли.

Она осторожно прикасается к бриллианту, висящему в ложбинке у нее на шее, потом обхватывает меня руками. Я обнимаю ее, обнимаю свою подругу, которую никогда больше не увижу. Не в этой жизни.

Отчетливый звук шагов, ударяющихся о перекладины лестницы, эхом отдается от бетона, и я отстраняюсь.

— Девин, уходи, — увидев, как встревожено вытягивается ее лицо, я говорю: — Я скажу агенту Ране, что ты спрыгнула. Они будут искать тело, но тебя не найдут.

Он тебя не найдет.

Понимание формируется в ее темных глазах, и я вижу страдание, отчаяние — осознание того, что она будет умирать одна, но зато ее не запрут в тюрьме. Хоть какой-то луч надежды.

Прежде чем убежать, она еще раз обнимает меня, шепча на ухо:

— Предвестник увидел знамение, Хэйлин. Ты все поймешь.

Я закрываю глаза, не желая, чтобы последним воспоминанием о ней были очередные бредни, и просто прижимаю ее к себе. Чувствую, как она отстраняется, и когда открываю глаза, Девин уже нет.

Прерывисто дыша, чтобы заполнить ноющую пустоту в груди, я позволяю себе почувствовать боль от ее потери, прислушиваясь к приближению шагов. Затем, когда оборачиваюсь, встречаюсь с ним взглядом.

Кровь окрашивает острия костей, торчащие из его головы. На его лице глубокие порезы и ушибы, свидетельствующие о борьбе не на жизнь, а на смерть. Мускулистая грудь покрыта потеками крови, сажи и грязи. Его глаза сверкают с неуправляемой, безумной интенсивностью, от которой у меня перехватывает дыхание.

Когда я смотрю на Эммонса, ужас от того, что означает его присутствие, обрушивается на меня с опустошающей силой.

Каллум.

— Где она? — сдержанно произносит он.

Но я ничего не слышу. Не его дальнейших требований. Не его разъяренное рычание, когда он, прихрамывая, перебирается по выступу. Громоподобный стук моего сердца заглушает все. Меня затягивает внутрь, в какую-то темную нишу, когда мир погружается во тьму.

Знак на моем бедре обжигает кожу, адреналин вливается в кровь.

Дрожащей рукой я дотрагиваюсь до рукава рубашки Каллума, проглатывая боль, когда поднимаю манжету, чтобы почувствовать испорченный шрифт на предплечье. Из открывшейся раны вытекает свежая кровь.

Эммонс останавливается, его массивная фигура возвышается над моей.

— Где, Девин, сука? — кричит он.

Моя ладонь вся красная, я впиваюсь ногтями в рану, а затем отрываю оставшиеся нитки от кожи на ране. Боль приносит резкое облегчение, окутывая мою душу, когда я прорываюсь сквозь каждый слой, широко открывая свои раны. Я позволяю крови течь, боль вытекает из меня и разжигает яростное безумие.

Подношу пальцы к лицу и провожу по контурам скул, размазывая кровь под впадинами глаз, рисуя ужасного убийцу, на которого я когда-то охотилась.

Каллум считает меня музой, хотя никогда не чувствовала себя таковой, особенно после того, как убила Предвестника. Музы не должны вдохновлять на смерть. В тот момент я сбросила слои и стала охотницей, подобной Артемиде, богине охоты и луны.

Осознав неизбежное, я принимаю насилие и жажду возмездия. Если Каллума больше нет, то мне больше некого вдохновлять.

Я надеваю маску убийцы, прям как тогда, когда встретилась с Предвестником.

Медленно, с методичной, нарочитой непринужденностью я бросаю взгляд на обрыв, давая Эммонсу ответ.

— Она там, внизу.

— Нет, — рычит он. Стиснув зубы, делает выпад. Его рука обвивается вокруг моей шеи, и он тянет меня вверх, мои пальцы ног царапают шероховатую поверхность выступа. — Сука...

Его слова пронзают насквозь, и перед моим взором мелькает изуродованное лицо Веллингтона. Лужа крови растекается, покрывая все вокруг, зловещий голос поднимается из глубин моего разума:

«Я покажу тебе, сука».

Тиски, давящие на горло, сжимаются.

Это всего лишь обрывок воспоминания, но всепоглощающий поток, который приходит с ним, не оставляет после себя ничего, кроме дикой ярости.

Я задыхаюсь от сокрушительного давления его рук.

— Я не могу позволить убийце уйти.

Эти слова взяты из другого момента времени, эхо прошлого. Сейчас они олицетворяют месть.

Балансируя на цыпочках, я впиваюсь ногтями одной руки в его напряженное предплечье, а другой лезу в карман.

У Эммонса есть две слабости: его ослепляющая одержимость и травмированная нога.