Она стоит перед камином, спиной к потрескивающему пламени, как божество среди света, прекрасная мощь, которая меня уничтожит.

С болезненным сожалением я стягиваю толстовку с ее плеча и обнажаю ее нежную кожу.

Благоговейно целую ее в плечо, задерживаясь ненадолго, вдыхая ее в свои легкие, чтобы запомнить жгучую боль. Затем, отстраняясь, прокалываю палец лезвием. Когда провожу знаком по изящному местечку между ее шеей и плечом, припев гимна будоражит мою душу.

Посреди жизни мы находимся на грани смерти.

Может ли какой-нибудь философ отрицать, что у нашей души есть пара, когда смотришь в отражение собственного пламени?

Тот, кого касается любовь, не пропадет в темноте.

Я всегда найду ее, независимо от того, насколько затуманен будет ее разум.

Прижимаюсь к ее лбу своим, продолжая наносить символ на ее кожу, наше дыхание смешивается, эмоции превращаются в клубок тепла, желания и сердечной боли.

Затем я накрываю ее губы своими в уничтожающем поцелуе, чтобы прогнать ее боль. Пожираю ее боль, как проклятый дьявол. Каждый кусочек боли, страха и болезни забираю себе. Целую ее с таким отчаянием, которого моя душа никогда не знала.

Когда ее рот смыкается с моим, целуя меня в ответ с таким же голодом, я дрожу от уничтожающей силы, от нежного ощущения ее языка, встречающегося с моим.

В этот момент время останавливается для нас, и я хочу сохранить каждую секунду.

— Останься, — шепчу я ей в губы.

Ее горячее дыхание обжигает мой рот.

— Останься со мной, — умоляю я.

Она моргает, глядя на меня.

— Я останусь с тобой.

Я подхватываю ее гибкое тело на руки, наслаждаясь ощущением ее ладоней на моей обнаженной груди, несу ее к своей кровати. Еще до того, как накрываю одеялом, ее глаза закрываются, она проваливается в сон.

Я нежно целую ее в лоб, затем отступаю назад и смотрю на свои часы, боясь, что опоздал. Нужно очистить кабинет, уничтожить улики и стереть записи с камер.

Возвращаясь домой на рассвете, я понимаю последствия еще до того, как переступаю порог своей комнаты.

Сумки нет, и девушки тоже.

Пустота поселяется в моей груди, когда я смотрю на угли в камине. Подобно погасшему огню, мое вдохновение умирает без нее.

Прошлым вечером, до того, как муза разрушила мою жизнь, я нанес знак себе на грудь. Когда меня почти поглотило навязчивое желание, я вырезал этот знак. Призвал ко вселенной, вскрыл рану и выпустил кровь. И теперь, попробовав свою музу на вкус, я не смогу забыть ее.

Я не смогу выкинуть ее из своих мыслей, не смогу вырвать ее из своей груди.

Она — мост, возведенный над моей бездной. Она — жизнь, появившаяся среди моей смерти.

Мое желание родилось в этих завораживающе красивых ореховых глазах, обрамленных туманным взором.

Я опускаюсь на корточки и протягиваю руку к камину, разгребая пепел и беря крошечный предмет пальцами. Верчу в руках блестящее золотое украшение, разглядывая инициалы.

Предмет, который привел ее сюда. То, что она потеряла.

Время и прилив никого не ждут.

Моя муза вернется ко мне.

___

МУЗА

ХЭЙЛИН: НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

О музах ходит столько же противоречивых историй, сколько и о самих богах. О их происхождении, о их количестве. Были ли они божествами или силами.

В одном мифе говорилось, что это богиня памяти породила муз, а затем их передали на воспитание Аполлону. Отсюда их преданность, любовь и склонность к искусствам и науке.

От меня не ускользает ирония — как, уверена, и от Каллума — что память и логика руководили музами. Для меня это две связующие. Такой некий подкол от вселенной.

И все же в одном аспекте сходятся мнения многих, — музы были источником творческого вдохновения, и нужны только для того, чтобы воодушевлять ненасытные души.

Шесть месяцев назад в результате одного насильственного действия одна такая жадная душа заявила на меня права.

Я стою у входа в хранилище, рукой держась за наполовину открытую раздвижную дверь, луч вечернего солнечного света падает на грязный бетон.

В углу хранилища стоит ящик. Я не открывала его с тех пор, как запечатала тем утром, когда небо все еще было черным, словно чистый холст, ожидающий нового начала.

Мой взгляд скользит по обесцвеченным кляксам на полу, зрение расплывается, и темные пятна напоминают лужицу крови. Перед глазами мелькает изуродованное лицо Веллингтона, а в руке появляется ощущение тяжести монтировки.

С медленным выдохом я прогоняю тревожащие образы ужасной сцены, которую сама и создала в тумане ярости. Момент, который сломал мою психику, — момент, в котором мы с Каллумом были созданы, переплетены вместе. Мы стали глубже и темнее, чем пятна на грязном бетоне.