Боль в центре моей груди разгорается до тех пор, пока я не задыхаюсь, острые когти страха сжимают горло.

— Ты спросила меня, чего я боюсь, — говорю я, удерживая ее взгляд. Пока она читает выражение моего лица, я ослабляю свою защиту, позволяя ей увидеть жестокую правду о том, что ее смерть сделает со мной. — Ты уничтожишь меня, если не сделаешь следующего вдоха.

Она тяжело сглатывает.

— Каллум, я вернулась, — говорит она, ее глаза всматриваются в мои, в них обещание. — Я вернулась за тобой.

Глубокий стон вырывается из моей груди.

— В жопу их. Я все равно скоро уеду.

Она вернулась за мной.

Вместо того чтобы сбежать, она пришла сюда, чтобы быть со мной — драться, трахаться и причинять боль — чтобы получить то, в чем нуждается, и чего моя маленькая муза не сможет получить ни от кого другого.

Все мое тело воспламеняется, когда я бросаю оборудование и хватаю Хэйлин за шею. Притягиваю ее к себе, целую в губы, прижимая ее тело к своему.

Ее рука блуждает по моей груди, пальцы находят знак полумесяца под рубашкой, доставляя тот сладкий намек на боль, который пронзает меня.

Камни и эликсиры алхимии, бесконечные поиски вечной жизни. Но что такое вечность, проведенная без своего близнецового пламени11?

Страх потери — такая жестокая мразь. Но надежда… Надежда — это беспощадный и свирепый монстр, который появляется от отчаяния. И даже самые жуткие чудовища цепляются за эту хрупкую веру.

___

АЙСБЕРГ

ХЭЙЛИН

На одном из моих занятий по психологии нам представили структурную модель, которая отображала двумерное изображение айсберга в сравнении с психикой. Это была теория айсберга Фрейда, и она, по сути, разделила разум на три слоя.

Верхушка айсберга — это то место, где существует наше сознание. Слой прямо под холодной водой — это предсознание. А остальная часть айсберга внизу — это бессознательность. Именно в этой области под водой обитают психологические силы души, там, в темной, бесконечной пустоте.

Чем глубже бессознательное, тем мрачнее бездна.

Я смотрела тогда на айсберг и этот образ вызвал у меня чувство ужаса и пустоты, возможно, даже появилась талассофобия12. Именно поэтому я никогда не воспринимала модель Фрейда в качестве примера. Да и его методы были широко отвергнуты.

Но сейчас я думаю об этом, когда отправляю готовый профиль агенту Ране, ведь не могу больше отрицать связи, которые нашла на святилище Девин.

Все взаимосвязано.

Каллум сказал это на полях смерти в первый день работы над этим делом.

Хотя нет ничего загадочного в том, что Фрейд ссылался на дихотомию двойственности Ницше для объяснения существования — он часто использовал философию и греческие мифы для своих исследований в области психологии.

Например, Ницше утверждал, что Дионисиское представляет собой сырую энергию, из которой все происходит. Древние называли это состояние пустотой. Каллум называл это хаосом вселенной.

Фрейд называл это энергией, воплощающей наши самые экстремальные эмоции, от ужаса до экстаза. Дионисийское могущественно, но в то же время разрушительное, не поддающееся контролю. Когда нет противовеса, он порабощает нас нашим желаниям.

При сравнении с Аполлоническим — это необходимый контраст. Дионис олицетворяет философскую реальность, а Аполлон дает нам выбор жить в этой интенсивной, страстной реальности, не будучи поглощенными ею.

В противном случае, несмотря на красоту и манящий талант, находясь в страстных муках Дионисия, мы не свободны, ведь по-прежнему обречены на саморазрушение, поддаваясь воле наших порочных желаний.

В хаосе есть красота, подобная вспышкам звезд из космоса, но в этом неуправляемом насилии есть также боль и трагедия.

Фрейд утверждал, что именно избыток потребностей делают нас жестокими.

Не нужно быть экспертом в философии или иметь докторскую степень по психологии, чтобы увидеть параллели.

Эти две силы должны работать в тандеме, чтобы выжить и существовать в гармонии. Независимо от того, насколько сильно моя логика хочет поспорить, как только все сомнения устраняются, остается только жизнь, которую нужно жить, даже если она хаотична, темна и болезненна.

Каллум удовлетворяет мои избытки, а я уравновешиваю его экстремальную натуру.

Я закрываю ноутбук и подхожу к изножью кровати в гостиничном номере, где наполовину собран мой чемодан. Кладу бриллиант в форме капли на ладонь, ощущая прохладу камня, когда продеваю цепочку из белого золота в кулон.

Какая-то отдаленная часть меня хочет сохранить этот знак из прошлой жизни, но сейчас, более сильная часть желает освободить боль, с которой он связан. Подобно тому, как бросают якорь с судна, я кладу ожерелье на прикроватный столик, разнимая по одному пальцу за раз, ощущая облегчение от тяжести внутри меня.