— Расскажи мне, — требую я.

Она бросает футляр от фотоаппарата и скрещивает руки, задумчиво потирая большим пальцем предплечье, где я наложил швы на ее рану.

— Девин больна, — говорит она.

Я поднимаю подбородок, ожидая, что она продолжит, наблюдая, как она опускается к своей сумке и достает книгу в твердом переплете.

Она поднимается на ноги, показывая медицинский журнал.

— Я увидела это тогда в библиотеке особняка, — говорит она, показывая мне обложку. — Сначала не поняла связи. Просто знала, что эта кажется неуместной среди всех остальных эзотерических книг.

— Смотрю, ты уже привыкла устранять улики, — говорю я.

Она издает хриплый смешок.

— Это не самая ужасная вещь, которую я когда-либо делала.

Крупным шрифтом на обложке выделяются два слова: «Болезнь Хантингтона10».

И внезапно, когда я смотрю в слезящиеся глаза Хэйлин, я понимаю, какой безнадежный вихрь бушует внутри нее.

Она не может спасти Девин.

И теперь она окончательно это поняла.

— Девин больна, — повторяет она срывающимся голосом. — Она умирает, — Хэйлин покорно пожимает плечами, издавая унылый смешок. — Как бы я ни пыталась ей помочь, это не важно. Безнадега. Я могу лишь позволить ей сбежать в свое безумие.

То, что она сказала Ране, теперь имеет смысл.

«Безумие влечет больше, чем страдания и смерть».

— Она убегает, — Хэйлин тяжело вздыхает, поднимая голову выше. — Так что… можешь лгать им. Черт возьми, можешь лгать мне, Каллум. Не важно. Дело закрыто. Конец.

Я, к сожалению, не знаю, как ее утешить.

— Не притворяйся, будто эта новость не радует твое злобное сердце, — говорит она ядовито. — У тебя больше нет причин угрожать ее жизни. Она больше не опасна для меня.

— То, что причиняет боль тебе, причиняет и мне, — я хочу увести ее дальше в темное болото, где смогу прикоснуться к ней и отвлечь от этой боли.

Я понимаю, почему она не решалась сказать мне. Чтобы не пришлось испытывать чувство вины из-за облегчения, которое она испытывает. В темной бездне разума Хэйлин она чувствует облегчение. Ей не нужно выбирать. Ей не нужно решать, кого защищать.

Она — такой восхитительный клубок эмоций.

— Так зачем ты вообще приехала на место преступления? — спрашиваю ее. — Если это бессмысленно.

Она пожимает плечами, ее взгляд встречается с моим.

— Чтобы быть с тобой.

Каждая клеточка моего тела стремится соединиться с ней, но я чувствую, что чужие взгляды устремлены на нас. Они наблюдают, осуждают. Эрнандес подозревает. Доктор Келлер надоедает со своими идиотскими обязанностями. А агент Рана знает, что Хэйлин что-то скрывает.

— Снежинка в лавине никогда не чувствует свою ответственность, — мой рот кривится в улыбке, я утешаю ее, как могу. — Вольтер.

Устремив взгляд в сторону, она крепче обхватывает себя руками за талию.

— Вольтер не сдирал кожу с человека, — возражает она. — И не разбивал голову монтировку.

— Ну… мы этого знать не можем.

Она смеется, забывая о чувстве вины в течение нескольких коротких, блаженных секунд, но потом подавляет смешок прерывистым звуком.

— Я думаю, мы несем ответственность не только за снежинки, — она смотрит в ночное небо. — Я не считаю, что она убийца, Каллум, — тихо говорит она, ее эмоции иссякли. — Просто хотела доказать это, прежде чем уехать.

— Это слишком рискованно, — провожу рукой по волосам. — Любой риск представляет угрозу.

Ее гнев вспыхивает с новой силой.

— Что, черт возьми, я должна уловить в твоих словах?

— Я не буду рисковать тобой. Я не хочу потерять тебя в твоих собственных разрушениях, как бы ты ни старалась, Хэйлин Сент-Джеймс.

Однажды я предотвратил именно это, и готов сделать все необходимое, чтобы сделать это снова. Даже если мне придется зарядить сигилы, пролить кровь, изгнать ее мысли — рискнуть тем, что она снова забудет нас. Черт возьми, на этот риск я готов пойти.

— Хоть раз, Каллум, пожалуйста… Просто скажи мне, что ты имеешь в виду.

Я сокращаю расстояние между нами, заставляя ее голову откинуться назад, когда возвышаюсь над ней.

— Ты добровольно пошла с Девин. Пока я был взаперти, не мог защитить тебя. Ты пошла с ней и подвергла свою жизнь риску.

— Я понимаю. Ты расстроен…

— Нет, я не расстроен. Я чертовски взбешен, — у меня в животе образовалась яма, которая все время пытается прогрызть меня изнутри. — Ты уже пыталась спасти ее, и чуть не погибла. Теперь ты нашла ответы, потеряв надежду, но все равно пытаешься, как будто хочешь умереть.

Правда прожигает нас насквозь, как разрушительный лесной пожар. Невозможно погасить ревущее пламя, когда трут загорелся.

Она не будет этого отрицать, потому что не может.