Выйдя на улицу, в голове у меня проясняется. Может быть, из-за приступа клаустрофобии или мерцающего света, но я не могу перестать думать о мотыльке, порхающего вокруг лампочки, похожего на темный силуэт на фоне заходящего солнца.

Забираюсь на пассажирское сиденье внедорожника, все еще держа в ладони хрупкого мотылька.

— Вернемся к обязанностям водителя, — говорит Эрнандес, но в его тоне нет и следа злобы.

Я смотрю в его сторону.

— Сначала нужно кое-куда заехать.

Покорно вздохнув, он включает зажигание.

— Нет покоя грешникам.

Унылая улыбка растягивает мои губы.

— Nemo malus felix, — бормочу я себе под нос.

— Что это?

— Латынь, — я опускаю взгляд на свою сжатую руку. — Это означает, что покой посещает только не порочный разум, — изнуряющие мысли, которые преследуют виновных, не дают им покоя. — Цитировалось в книге Исайи.

Он хихикает.

— Господи, он тебя заразил.

И правда. Он повсюду во мне.

Я дрожу, несмотря на тепло пиджака Каллума, и Эрнандес выключает кондиционер.

На террасе Каллум сказал, что впервые увидел меня в лучах заходящего солнца, но мы столкнулись ночью. Каллум обладает поэзией в словах, красотой в языке, и поразительным интеллектом, который соблазняет разум.

Он может сочинить любой стих и очарует.

Я разжимаю руку. Мотылек лежит на латексе, его крылышко немного подгорело от света лампы. Или, возможно, это я слишком крепко сжала его.

Я не могу полностью винить миссис Липтон за ее действия. Когда дело касается людей, о которых мы заботимся, когда мы видим, как они страдают, то делаем все, чтобы избавить их от боли.

Потому что мы эгоистично хотим пощадить свои чувства.

Пытаться удержать Каллума от его собственной жестокой, саморазрушительной натуры — все равно что пытаться остановить взрыв звезды, а затем и создание сверхновой. Страх, что я не смогу защитить его, парализует меня.

Я посадила Каллума в клетку жестокости. Я сказала ему отрезать голову. Его психопатия не должна была соприкасаться с таким уровнем насилия.

Опускаю стекло и разжимаю руку, позволяя мотыльку улететь.

Если он выживет, то усе равно рано или поздно вернется к источнику боли, точно так же, как и я не могу остановить себя от влечения к Каллуму. Нас всегда тянет к свету.

Свету такому яркого, что тебя ослепляет.

Некоторые клетки мы создаем для себя сами.

___

АЛХИМИЯ МОНСТРОВ

КАЛЛУМ

Болотистая местность, окружающая Холлоу-Роу, населена привидениями.

Но не призраками и не вурдалаками, и не монстрами, прячущимися за жуткими деревьями.

Эти водно-болотные угодья полны страданий.

Призрачный шепот боли доносится сквозь голые, искривленные ветви, от чего волосы встают дыбом на теле. Траурные души танцуют под ритмичный бой барабанов, наполняющий душный воздух. И как будто кроваво-красная луна висит над раненой землей.

В каждом штрихе на месте преступления художественная нотка душевной боли, нанесенная с особой целью.

Темная энергия, гудящая в пропитанном влагой поле, захватывает криминалистов, когда начинается процесс; деконструкция искусства и меланхоличной красоты для анализа того, что не поддается определению.

Боль.

Она преследует всех нас.

Как ученый, я редко хвалю литературные произведения, но я бы стал таким же, как Веллингтон, если бы полностью проигнорировал работы нескольких избранных романистов. Например, Уильям Годвин. Его философский вклад был в основном в качестве политического теоретика, он исследовал герметические темы бессмертия и продления жизни.

Поэтому неудивительно, что Годвин был отцом знаменитой Мэри Шелли. Связи между работами отца и дочери становятся неоспоримыми, как только их раскрываешь.

Желание избежать смерти.

Монстры и их создатели.

В готической сказке Годвина «Сен-Леон» главный герой полон решимости заполучить философский камень и «elixir vitae» — алхимический эликсир жизни. Но на пути к обретению столь желанных даров он становится слабым и изолированным.

Мораль этой истории так же стара, как сама алхимия: когда мы достигаем превосходства над человечеством, то, в свою очередь, становимся изгнанниками, поскольку получение всего желаемого, — это спуск в одинокую пропасть.

В конце концов, лишаясь того, что дает ему надежду и волю к жизни, его бессмертие становится смертным приговором.

Ох, чертова ирония.

Любовь — ничто, если нет наказания.

Над кронами прожекторов, где черные и искривленные ветви болотных деревьев цепляются за зловещие облака, в раннем утреннем небе мерцают остатки метеоритов. Это жуткая и прекрасная композиция, которая создает идеальный фон для новейшей выставки Девин.