Глядя поверх плеча женщины, я вижу на стене те же символы, что и на ее коже… Затем безжизненного оленя прямо возле стены.

Когда Девин протягивает ей чашу, я понимаю, что та наполнена не вином.

И олень — не главное жертвоприношение сегодня вечером.

Передав посох женщине, Девин опускается передо мной на колени и, взяв мое лицо в ладони, начинает раскачивать нас под ритмичный барабанный бой.

— Не смотри на них, — шепчет она. — Смотри на меня.

Мое обнаженное тело в мурашках. Я подчиняюсь ее движениям, позволяя ей раскачивать наши тела, пытаясь понять, как заставить ее прийти в себя.

— Девин, пожалуйста, послушай меня…

— Акт спарагмоса не просто раздирание животного на куски в честь бога, — говорит она, обрывая меня на полуслове, ее голос какой-то бестелесный, как и все вокруг. — Это священный ритуал призывания бога через животное, — она прижимается своим лбом к моему, интимно, успокаивающе. — Разрывая и поедая сырую плоть, мы общаемся с богом, приглашаем его войти. Потребляя животное, мы становимся едиными с Дионисом.

Она отстраняется, ее губы растягиваются в чарующей улыбке, и мое сердце сжимается.

Нет большего разрушения, чем разрушение самого себя. И, следовательно, нет более мощного катализатора для алхимического созидания.

— Разрушение — это не конец, — шепчу я, слова Каллума слетают с моих губ, — это начало.

Ее темные глаза ослепительно сверкают в пляшущем свете костра.

— Именно.

Чувство потери оставляет пустоту у меня внутри. Я складываю руки на груди, ощущая острую боль траура.

Я закрылась от друзей, коллег, от всех в своей жизни, не желая снова испытывать эту боль. Затем Каллум разрушил мои барьеры. Но Девин… Она открыла что-то внутри меня, поселила крошечную толику надежды.

— Я не хочу терять тебя, — говорю ей.

— Ты не потеряешь, — она гладит меня по щеке. — Мы будем связаны навсегда. Две половинки, ставшие целым благодаря изначальному единству.

Взяв мои руки в свои, она поднимает меня на ноги. Я пошатываюсь, прежде чем она помогает мне обрести равновесие, затем поворачивается к женщине, держащей корону из костей и плюща.

Девин поднимает корону, держа ее высоко, надевает мне на голову, распутывая мои волосы и укладывая пряди по голым плечам. Тяжесть оленьих рогов давит на меня, как будто я заново переживаю кошмар.

Голова кружится, когда я снова поднимаю лицо к открытому небу, пытаясь понять, где мы.

Скоро наступит утро, и все последствия произошедшего станут местом преступления. Здесь будут следы пребывания людей, всякие предметы, вещества, просочившиеся в землю.

Я оглядываюсь вокруг, пытаясь проанализировать все глазами профайлера. Наблюдаю за их поведением, читаю мотивы и действия, вывожу каждое движение и объект за пределы их предназначения.

И вижу жуткое мастерство, насилие, ужас. Вижу, как сотрясается земля под их топающими ногами. Вижу, как почтительно они себя ведут. Я вижу сущность Девин. Мерцающее пламя поднимается все выше. Острые рога. Моя одежда сброшена в кучу.

Я нахожу выход.

Стоны становятся громче, превращаясь в песню с усиливающимся барабанным боем. Если я смогу достучаться хотя бы до одного человека… Небольшая доля сомнения — и можно остановить это.

Поворачиваюсь по кругу, смотрю мимо огня, пытаясь уловить знакомое лицо.

Тела танцуют и ощупывают друг друга, демонстрируя разврат. У этих людей нет ни глаз, ни ушей, ни языков, но они поглощены всеми остальными ощущениями, используя свои тела для прикосновений и соблазна. Но их действия настолько низки и развратны, что меня бросает в жар от непристойного зрелища.

— Винс Липтон, — говорю я дрожащим голосом. Затем, громче: — Мистер Липтон… — человек, которого я вспомнила из досье, не отзывается на свое имя. Рога почти такие же большие, как у Лэндри, он массивный мужчина. И сейчас он в муках вульгарного акта безжалостно вонзается в женщину, стоящую на четвереньках, его грубое ворчание перекрывает шум барабанов.

— Ты правда пришла сюда добровольно, чтобы спасти их? — шепчет мне на ухо Девин. Она подходит ко мне сзади и обнимает за талию. — Или в глубине души ты хочешь, чтобы тебя спасли?

От подтекста ее слов у меня сводит живот, когда ее ладони скользят по нему. От злости я грязными ногтями впиваюсь в тыльную сторону ее ладоней.

— Я ни во что из этого не верю, — говорю я.

— Ты не обязана, — затем она обходит вокруг, становясь передо мной. — Олени тоже не верили, но они были сосудом для бога. И ты, Хэйлин, самый чистейший сосуд.

Жрица поднимает подбородок, поворачивает ладони вверх, отдаваясь ритмичным басам, наполняющим воздух. Ощущение холода покалывает кожу, какое-то опустошение физически вторгается в мою душу.