— Я выйду, поговорю, — Эрнандес кивает, не отрывая взгляда от тарелки с яичницей и беконом.

Толкая дверь, я радуюсь прохладному дуновению ночного воздуха, который действует как успокаивающий бальзам.

— Итак, скажите, — говорит Кросби, — во что ввязался мой клиент?

Вдаваясь в сложные детали, я расхаживаю по тротуару, уставившись в трещины на бетоне. Жуткий каркас этого города впивается пиявками в его жителей, разрушая структуру подобно разлагающимся останкам скелетов в овраге. Каллум увидел произведение искусства в разрушениях, и я задаюсь вопросом, отличается ли это как-то от моего способа видения места преступления.

Я смотрю на ночное небо, на темное облачное кольцо, которое обрамляет бледную луну, и вспоминаю, как Каллум шептал на ухо, называя меня своей лунной богиней.

Отмахиваюсь от призрачной боли его прикосновений.

— Ну, мистер Кросби. Каков ваш совет? — говорю я в заключение.

— Хэйлин, я очень сожалею о том, что с тобой случилось, — Кросби, на этот раз, не говорит покровительственно, и я сглатываю ком в горле. — Ты выдвинешь обвинения, да? Я могу представлять тебя в этом деле.

— Я… эм… — из-за поиска слов мой голос прерывается. — Разве это не конфликт интересов?

— Напротив, то, что мой клиент пришел к тебе на помощь, работает в его пользу, — откровенно говорит он. — И, конечно, этого агента ФБР нужно привлечь к ответственности.

А, вот и адвокат, которого я помню.

— Ладно. Да, я хочу выдвинуть обвинения, — воспользовавшись своим набором, я собрала и упаковала улики, например, соскоблила из-под ногтей частички кожи. Упаковала свою одежду, переоделась в отеле, где мне удалось сфотографировать царапины и синяки.

— Хорошо. Хорошо, — говорит он, и я слышу, как он чиркает заметки. — Мой клиент задержан по подозрению в нападении на федерального агента. Но его уже допросили?

Я по привычке качаю головой.

— Не знаю, но я думаю, что нет.

Он еще что-то чиркает.

— Ладно, хорошо. Давай обсудим несколько деталей, завтра приеду в город.

Внезапный порыв ветра отбрасывает волосы на лицо. Разочарованно вздохнув, я ставлю бумажный стаканчик на тротуар и лезу в карман за резинкой. Прижимаю телефон плечом, собираю волосы в низкий хвост, пальцами тереблю резинку в поисках шва, чтобы скрыть его… и мои движения замедляются.

— Нужно, чтобы кто-нибудь из доверенных присмотрел за Каллумом, — говорит Кросби. — Только, пожалуйста, пусть ничего не говорит. У мистера Локка плохая привычка… болтать.

Но я почти не слушаю, ощупывая рукой шов. Распустив волосы, подношу резинку поближе и переворачиваю ее, рассматривая замысловатый узор и точную строчку. Безупречная техника.

Голос Кросби монотонно гудит на заднем плане. В груди покалывает, когда осознание захлестывает меня слишком быстро.

Беру свой кофе и выхожу с тротуара на пустую улицу, оборачиваясь, чтобы посмотреть на темную дорогу, ведущую к зданию полиции, туда, где припаркована серебристая «Хонда».

Водитель за рулем включает дальний свет.

— Мистер Кросби, я вам перезвоню.

Заканчиваю разговор и кладу телефон в карман, идя в направлении машины. Бешеный пульс скачет в венах. Резинка на запястье обжигает кожу.

Звук открывающейся дверцы эхом разносится в темноте, Девин вылезает из машины и встает возле открытой двери, которая служит барьером между нами.

Ее улыбка мягкая, дружелюбная. Она хочет, чтобы я чувствовала себя непринужденно. В безопасности. Так же, как она заставила меня почувствовать себя желанной гостьей в тот первый день на ритуальном месте.

Девин бросает взгляд на полицейский участок.

— Я слышала, плохой мальчик попал в беду.

— Это его репутация, — снимаю с запястья резинку для волос. — Как ты узнала, что его заперли?

Она пожимает плечами.

— У этого города есть глаза и уши.

Мои мысли возвращаются к тому моменту, когда Девин процитировала цитату в день встречи. У деревьев есть глаза, а у полей — уши.

Я протягиваю руку, отдавая ей резинку.

— Оставь себе, — отмахивается она. — Я их сама делаю, так что у меня их много.

— Я настаиваю, чтобы ты взяла ее обратно, Девин.

Она с любопытством наклоняет голову, услышав резкие нотки в моем голосе.

— Настаиваешь, значит? — легкомысленность ее образа исчезает. Она берет резинку, бросает на нее беглый взгляд, потом смотрит на меня. — Я уже начала беспокоиться, что ты никогда меня не увидишь.

Тепло чашки в моей руке ничуть не уменьшает озноб, пробегающий по коже. Тошнота скручивает желудок.

— Теперь я вижу тебя.

— Ну даже не знаю. На самом деле нас никто никогда не видит, да? — она наклоняется и нажимает на кнопку, открывая багажник машины. — Прямо как ты сказала в ущелье, что никто не хочет верить, будто женщина способна на ужасные вещи.