— Неужели? — мои ноздри раздуваются, ее сладкий аромат меня мучает, доводит до крайности. — Можешь проверить свою теорию, сладкая, — Я касаюсь ее губ своими, ощущая ее неровное дыхание. — Только скажи, и я разорву в клочья эти заплесневелые старые книги, и буду трахать тебя до бесчувствия прямо на них.

Она облизывает губы, и я жадно слежу за движением ее языка с порочным желанием, от которого чуть ли не падаю на колени.

Между нами повисает тишина. Я вижу, что она пытается сделать, но если моя малышка думает, что сможет вывести меня из себя, проявив силу, то она жестоко ошибается.

— Меня не собьешь с толку, — говорю я, крепче сжимая петельку. — Ударь меня или трахни, Хэйлин, но не используй дурацкую психологическую тактику. Это ниже твоего достоинства.

Меня поражает доза ее слащавого страха. Не знаю, что она заметила в выражении моего лица, но это заставляет ее отстраниться. Я крепко сжимаю челюсти. Разочарование сковывает мои внутренности.

— Я устала от игр, — говорит она, и в ее голосе слышится намек на усталость.

— Тогда не играй в них.

— Я просто хочу найти пропавших.

— Мы найдем.

Она вглядывается в черты моего лица, пытаясь понять правду. Медленно кивая, она снова смотрит на книжные полки высоко на шкафу.

— Эта комната не принадлежала Лэндри, — говорит она, меняя тему, как будто к ней внезапно приходит осознание.

Делая глубокий вдох, я потираю затылок, кровь все еще оглушительно шумит в ушах, член болезненно напрягается под застежкой брюк. Я бесстыдно наклоняюсь и поправляю стояк, наслаждаясь тем, как ее лицо приобретает приятный розовый оттенок от моего вульгарного поступка.

— Ты права. Все слишком аккуратно и организованно, — складываю руки на груди. — И упорядочено. До жути. Почти как при ОКР, — я наблюдаю, как Хэйлин направляется к одной из стремянок для книжных шкафов. — Где лучше медитировать в одиночестве, кроме как в частной библиотеке? Как в личной пещере. Так же делал Заратустра.

— Мог бы и раньше об этом сказать, — говорит она предостерегающим тоном.

Она быстрее все понимает, когда поддается нашей связи, освобождаясь от других ограничений.

— Особняк — это логово сборщика хлама. Библиотека — нет. Я подумал, что это очевидно.

— Сколько лет Заратустра медитировал в своей пещере, десять? — она говорит, ссылаясь на аллегорию Ницше, которую, как подозревают, Сверхчеловек использует в качестве руководства для восхождения к богоподобному состоянию сознания.

— Да, — отвечаю я. — Затем он спустился со своей горы, чтобы принести людям дар Сверхчеловека, — говоря это, я вспоминаю о лекции, которую однажды прочитал, где я критиковал Ницше и Юнга за их вопиющее восхваление Первобытного шамана. Там был Веллингтон, тогда я впервые пообщался с ним.

— Десять лет — долгий срок, — говорит Хэйлин, возвращая меня в настоящее. — Лэндри никогда не видели в городе. Никто не разговаривал с ним и не общался. Если бы кто-то еще жил с ним в этом особняке, кто-нибудь узнал бы?

— У большинства людей не хватает терпения и дисциплины, чтобы медитировать и учиться в течение десятилетия. Думаю, подражатель Сверхчеловеку решил действовать гораздо раньше.

Она рассеянно кивает, отвлекшись.

— И все же, если преступник провел здесь какое-то время, то в этой комнате должно было что-то остаться, — она взбирается на стремянку к книжному шкафу.

Я сажусь на стол и подтягиваю к себе колено, гораздо больше интересуясь обтянутой джинсами задницей Хэйлин, поднимающейся по лестнице, чем книгами.

— Также очевидно, что Лэндри хорошо знал преступника. У Лэндри были деньги, достаточно ресурсов, чтобы снабдить подозреваемого всем этим. Он мог делать таким образом подарки тому, кого ценит, уважает. Вероятно, они были близки.

Она отодвигает стремянку в сторону, чтобы поискать на полке.

— Близки, как семья? Расследование выявило, что у него есть брат, который живет в другом штате. Других живых родственников нет.

— Семья не всегда бывает кровной, — говорю я, подавляя нежелательное воспоминание из слишком давнего прошлого.

Она бросает на меня любопытный взгляд, как будто я сказал что-то интересное.

— Не придавай этому значения, доктор Сент-Джеймс. Ты же понимаешь, что даже отшельнику нужен якорь, хоть какой-то человеческий контакт.

Она обвиняюще выгибает бровь, прежде чем вернуться к поиску.

— Лэндри был жертвой, — говорю я. Когда преступник ввел ему болиголов, то сделал Лэндри главным подозреваемым. Удобно, что тот не мог говорить. — Возможно, он даже был готов к этому.

— Я тоже подумала об этом, — говорит она. — Преступник мог манипулировать Лэндри, чтобы тот напал на нас и взял вину на себя. Учитывая все это, — она обводит рукой книги, — вполне вероятно, что Лэндри был предан принципам преступника. Он верил в высшую цель, ради которой был готов пожертвовать своей жизнью.

Она так близка. Желание горит у меня под мышцами, сводит кости. Она так близка… но все еще не видит очевидной связи.