— Мисс Сент-Джеймс, вы занимались этим делом всего три дня, верно?

— Да, верно, — отвечаю я.

— И сколько раз за эти три дня вы общались или проводили допросы с обвиняемым?

— Один раз, — честно отвечаю я. — Как специализированный криминолог2, я изучаю место преступления, чтобы составить профиль для следователей. У меня редко бывает возможность допрашивать подозреваемых.

Немедленно сожалею о своих словах. Я могу проводить допросы подозреваемых и иногда провожу их, но это зависит от факторов каждого конкретного дела. В этом случае быстро стало очевидно, кто является подозреваемым, и у меня не было причин углубляться в расследование места происшествия.

— Понятно, — говорит он, не сводя взгляда с белой пряди среди моих черных волос. — Когда вы проводили единственный допрос с профессором Локком, какое отношение этот разговор имел к вашему профилю, в котором мой клиент был назван главным подозреваемым?

Я наклоняю голову. Вместо того чтобы ответить на его язвительный вопрос, достаю телефон и кладу его на трибуну.

Кросби немедленно протестует.

— Доказательств нет, ваша честь, — заявляет он.

Я заговариваю прежде, чем прокурор штата успевает что-либо возразить.

— Адвокат намеренно попросил меня объяснить, какое отношение имел допрос к моему анализу, — говорю я. — Думаю, что признание моих показаний в качестве вещественных доказательств имеет значение только в том случае, если эта запись также будет признана.

Кросби снова вмешивается.

— Бостон — это штат с двусторонним согласием, ваша честь, и мой клиент не давал согласия на то, чтобы его записывали.

Судья Маккарти вызывает обоих адвокатов. Я слышу аргументы в пользу согласия с федеральным законом и неприкосновенности частной жизни, прежде чем судья отпускает их.

— Мисс Сент-Джеймс, — обращается ко мне судья, — где происходил этот разговор?

— На территории кампуса, во внутреннем дворике рядом с местом преступления, ваша честь.

— Присутствовали ли там другие люди? — спрашивает она далее.

— Да. Местная полиция и федеральные агенты все еще исследовали место происшествия, пока я разговаривала с профессором Локком.

Она кивает.

— Поскольку разговор происходил на открытом воздухе на месте преступления и в присутствии других должностных лиц, постановляю, что не было никаких ожиданий относительно конфиденциальности, и я решила сделать это. Давайте послушаем. Ради интереса.

Я открываю приложение для записи голоса и нажимаю «воспроизвести».

Звук приглушенный, потрескивает, ведь я засовывала телефон в задний карман. Я стояла напротив Каллума на территории университета, всего в нескольких футах от отмеченного места преступления.

Послеполуденный воздух был свежим и пах жжеными листьями. Заходящее солнце окрашивало пышную растительность в оттенки коричневого и дымчато-серого, создавая ощущение спокойствия, несмотря на зловещую желтую ленту, натянутую вокруг двора.

Высокие готические арки обрамляли центральный двор университета. Каменные скамейки и березы окружали место преступления, где прохожие студенты обнаружили изуродованное тело профессора Веллингтона.

Жертву уже убрали, участок находился в процессе очистки, поскольку декан стремился вернуть университету величественный статус.

Я чувствовала на себе взгляд Каллума, когда прогуливалась вокруг места трагедии, в последний день расследования. На самом деле, я ощущала на себе его взгляд все время, пока была в известном учебном заведении Лиги Плюща. Но тогда впервые посмотрела прямо в эти глаза — один зеленый, другой голубой, — когда он стоял передо мной с любопытным блеском, светящимся в его хищном взгляде.

Его полностью черный костюм был сшит на заказ. Весь он был слишком стильный и молодежный. Довольно необычно для штатного профессора с такими высокими наградами. К тридцати шести годам он приобрел престижную репутацию, им восхищались и считали опасным — но опасным в мрачном и таинственном смысле.

Эдакий плохиш из академических кругов.

Его молчаливая задумчивость и черные татуировки усиливали эффект, вызывая сплетни в коридорах. Тем не менее, выдающийся профессор почитался как эксперт во всех областях эзотерической философии, оккультизма и античности.

На тот момент я мало что знала об уважаемом профессоре Локке, кроме пары его опубликованных научных работ, которые ранее прочитала, но что-то в том, как он изучал меня, будто один из загадочных артефактов, насторожило настолько, что я включила запись на телефоне.

Его первые слова, обращенные ко мне, были:

— Какая загадочная девушка.

Я почувствовала, как волосы у меня на затылке встали дыбом. Когда я не ответила, он сказал:

— Ты не представительница закона.

— Нет, — подтвердила я.

— Но они доверяют твоему мнению.

— Некоторые, возможно.

— И каково твое мнение? Хэйлин, да?