— Сейчас это не важно, — говорит она обвиняющим тоном. — Ты знал об этом еще до того, как пришел в закусочную, и ничего не сказал. Ты знал все время, пока мы разговаривали…

— Я ни в чем не был уверен, — ассоциация с Ницше ничего не значит. Он критиковал великих философов древности, и по этой причине его часто ассоциируют с Сократом. Есть несколько работ Ницше, в которых прослеживаются параллели с древними богами и философиями.

Это все равно что пытаться вытащить иголку из стога сена, только тот, кто ее подбирает, видит стопку иголок вместо сена. Философия — это интерпретация. Мне нужно увидеть иголку и сено глазами подозреваемого.

Тяжело вздохнув, она возвращает свое внимание к символам.

— Тогда что ты теперь с уверенностью можешь сказать?

Я встаю рядом с ней.

— Серийный убийца заметает следы. Он скрывает свои убийства. Применяет все меры. Не хочет, чтобы его поймали, потому что у него есть навязчивая идея, которую он должен продолжать подпитывать.

Она бросает на меня настороженный взгляд, как будто хочет спросить, не говорю ли я это, основываясь на личном опыте.

— Ваш преступник не беспокоится о том, что его потом поймают, — продолжаю я. — Ты это поняла. Он хочет, чтобы мир узнал. Он приносит людям подарок. Он приближается. Или верит, что уже прибыл… — затем я вспоминаю лимон, который он использовал. — Нет, ему еще многого предстоит достичь. Вот почему он отступил. Хотел замаскировать место своих тренировок.

— Каллум, — перебивает она, — о чем, черт возьми, ты говоришь?

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти третий символ. Должен быть третий — их всегда три.

— Олень, — говорю я, лихорадочно раздвигая ивовые заросли. — Человек охотился на него и разорвал на части во время ритуала, он практикует очень специфическую алхимию, — мой голос прерывается, когда я нахожу третью гравировку. — Символ Диониса.

Жуткий трепет воспламеняет мою кровь, когда я провожу кончиками пальцев по греческому символу бога безумия и ярости.

Я нашел иголку.

А стог сена загорелся.

— Сократ. Стадо. Дионис, — я тру символы пальцами, поворачиваясь к Хэйлин. — Порядок его восхождения.

Она опускает телефон, больше не заботясь о том, чтобы фиксировать улики. Ее глаза широко раскрыты и сверкают, как у испуганного и раненого животного, попавшего в капкан.

Моя кровь бурлит в венах, проносясь по каждой артерии. Хэйлин понятия не имеет о том, что мы обнаружили, и о том, что это повлечет за собой.

— Удовольствие. Безумие. Ярость, — я поднимаюсь на ноги и хватаюсь рукой за дерево, чтобы не упасть.

Хэйлин бормочет проклятие и вцепляется в мое запястье, отчитывая, что я испорчу улики. Но я зашел слишком далеко, мой разум погружается в глубины, туда, где в подземном мире обитает Дионис.

Только расстроенный голос Хэйлин оттягивает меня от края пропасти.

— Каллум, пожалуйста…

Я запускаю руку в волосы, приближаюсь к ней, разрушая границы, лишь бы быть рядом с ней, почувствовать ее энергию и подпитаться ее болью. Ее сладкий аромат жимолости и нотка гвоздики вперемешку со страхом обжигает мне горло. Она может одурманить меня одним прикосновением.

Укрывшись под ветвями плакучей ивы, где сам Ницше чувствовал бы себя в покое, я встречаю прекрасный и встревоженный взгляд Хэйлин, потом вдыхаю ее сводящий с ума аромат.

Придвигаюсь так близко, что ее спина ударяется о дерево, и не могу остановиться. Обхватываю ладонями ее лицо, как изголодавшийся.

Краем глаза улавливаю движение, вижу, как она протягивает руку, чтобы схватить палку.

Я улыбаюсь ей сверху вниз.

— Мы уже говорили, что ты обладаешь другим оружием, сладкая. Меня не остановишь прутиком.

Я ощущаю ладонью, как она сглатывает. Потом отпускает ветку. Но что-то еще — нечто темное, испуганное и сознательное — вспыхивает в ее взгляде, и мне интересно, какие мысленные образы проносятся у нее в голове.

Она облизывает губы, привлекая мое внимание к своему соблазнительному рту.

— Я хочу, чтобы ты отпустил меня.

— Этого ты хочешь?

Кивая, она выдавливает:

— Да.

С огромным трудом я вырываюсь. Отпускаю ее, но только на время. Она завладела мной с самого начала и держала в узде, не собираясь отпускать. Я тоже не отпущу.

С каждым шагом, который я делаю, удаляясь от нее, смятение, охватившее мой разум, уменьшается, пока я, наконец, не вдыхаю чистый воздух.

— Божественное безумие, — говорю я, указывая на символ.

— Что это значит?

— Способность стать обожествленным через мудрость, — я развожу руки в стороны. — Стать гребаным богом.

В ее глазах появляется настоящий страх. И я знаю, что она боится не подозреваемого, а меня. Она понятия не имеет, насколько близка к пропасти.

— Ваш подозреваемый — сверхчеловек.

___

БОЖЕСТВЕННАЯ ЯРОСТЬ

ХЭЙЛИН