Освещенная бледным светом луны, она выдерживает мой пристальный взгляд с некоторой долей неуверенности.

Если так отчаянно хочет получить ответы — она сдастся?

После продолжительного раздумья она протягивает ладонь, словно заключая пари.

Со злой усмешкой я беру ее за руку и притягиваю к себе. Подношу руку к своим губам и запечатлеваю долгий поцелуй на тыльной стороне, смотря в глаза.

— Ты расскажешь мне все, — требует она.

— Я буду для тебя открытой книгой, — это угроза, а не обещание. — А теперь спрашивай о Ницше все, что хочешь.

Как только я отпускаю ее, она колеблется, потом принимает решение и поворачивается к туше оленя.

— У меня скоро совещание в ФБР, — говорит она. — Если я не смогу дать им характеристику, чтобы сузить круг подозреваемых, тогда нужно дать им полезную зацепку.

Я роюсь в камышах, пока не нахожу подходящую палку. Затем опускаюсь на корточки и ощупываю изувеченного оленя.

— Местный департамент или ФБР осматривали оленя?

Она бросает беглый взгляд на новое место преступления.

— Я не видела никаких отчетов, но могу проверить. Пойду возьму свой планшет.

— Не нужно, — говорю я, приподнимая часть разорванного мяса. — Включи фонарик.

Она так и делает, направляя свет на разлагающуюся плоть и прикрывая нос моей курткой от вони. Останки были обглоданы воронами, но среди разорванной плоти отчетливо виден след от укуса.

Человеческими зубами.

Хэйлин ничего не говорит, пока фотографирует отметину. Когда она осматривает остальную часть изуродованного трупа, становится очевидно, что на нем также есть следы царапин от человеческих ногтей. Никаких следов выстрела. Ни от пули, ни от лука.

— Что это, Каллум? — ее низкий голос отражает жестокость этой сцены.

— Олень был растерзан руками и зубами, — говорю я. — Затем съеден, — дикий поступок, который волнует меня как ученого не меньше, чем ужасает Хэйлин как криминалиста, выслеживающего преступника.

— Спарагмос был частью тайного обряда, — объясняю я. — В переводе с греческого это означает разрывать живого зверя на куски. Иногда даже человека. Сам по себе акт расчленения — это священное жертвоприношение.

Ей требуется мгновение, чтобы осознать, затем:

— Ты же в тот раз согласился с моим высказыванием, что преступник выставляет улики как экспонат.

— Это было до того, как я увидел гравировки, — я смотрю наверх, чтобы встретиться с ней взглядом. — И теперь, когда есть подтверждение, — киваю на оленя, — я могу с уверенностью заключить, что эта сцена не является экспонатом, — встаю и смотрю на деревья.

Я слышу воображаемую музыку. Гремят трубы, стучат барабаны.

Чувствую землистые нотки вина и привкус меди в крови.

Ощущаю энергию, когда импровизированным тирсусом16 отмечаю влажную землю.

Я чувствую здешнее безумие.

— Это его ритуальная площадка.

Хэйлин подходит и встает передо мной. Выражение ее лица передает нарастающее раздражение.

— Какие еще гравировки?

~

Чтобы добраться до места преступления с болиголовами в почти кромешной темноте, требуется больше времени. Самый темный час — непосредственно перед рассветом, по крайней мере, так однажды сказал Томас Фуллер, что затрудняет поход, пока мы не замечаем предупреждающую ленту.

— В закусочной ты сказала, что подозреваемый не беспокоится о том, что его поймают, он просто не хочет, чтобы его поймали до того, как он закончит. Расскажи это сегодня. Несмотря на то, что он пытался методично уничтожить все улики, он оставил свидетельства ритуала на месте преступления с оленем в разгар безумия.

— Ты внезапно овладел терминологией и навыками дедукции, — говорит она, и я слышу, как в ее голосе проскальзывают нотки усталости и нетерпения. — И я все равно ничего не понимаю.

Когда мы ныряем под желтую ленту, Хэйлин освещает местность фонариком своего телефона, остерегаясь скоплений белых ядовитых цветов.

— Ну? — спрашивает она.

Следует за мной дальше мимо отмеченной сцены к гигантской черной иве. Я отбрасываю в сторону низко висящие ветви. Вдоль толстого ствола — гравировка.

— Символ Сократа.

Она делает снимки на телефон, пока я обхожу по кругу. На обратной стороне ствола выгравирован еще один символ.

— Стадо, — говорю я ей. — Чаще всего ассоциируется с Ницше.

Как только я увидел это, то установил связь. Но в научных кругах существует множество противоречивых интерпретаций, когда речь заходит об учениях Ницше.

Хэйлин фотографирует символ, затем пронзает меня обвиняющим взглядом.

— Гравировки были выжжены на коре, как клеймо, — говорю я. — Уверен, ваши лабораторные гики смогут определить, чем это было сделано.