— Одевайся и разбуди доктора Верлиса, — она смотрит на мою грудь, обжигая кожу там, где касается ее взгляд.

Хэйлин отводит глаза, когда я беру кофе. Прикосновение вызывает во мне зверский голод.

— Зачем?

— Мы едем на место преступления.

Я делаю глоток, наслаждаясь кофеином, который проникает в мой организм.

— Зачем? — спрашиваю снова.

Она в нетерпении надувает губки, отчего у меня кровь приливает к паху. Чертовски поздно — или рано — пытаться скрыть свою реакцию.

— Ницше, — говорит она, прислонившись к дверному косяку. — Как ты и сказал, ты профессор. Поэтому, будете учить меня, профессор Локк.

Черт возьми. Я даже не пытаюсь сдержать лукавую улыбку, которая появляется на моих губах.

— Поменьше болтай, — предупреждает она. — Давай собирайся.

~

Сейчас три часа ночи, время, когда просыпаются ведьмы, а мы посреди полей смерти. На болоте сыро, из-за чего моя одежда прилипает к коже. Звуки насекомых вибрируют в камышах. Два агента устанавливают прожектор.

Когда включается свет, освещая жуткие деревья на первом месте преступления, Хэйлин выключает свой фонарик. Она смотрит на круг из сгоревшего тростника, погружаясь в свои мысли.

— Встаньте за трибуну, профессор, — говорит она, выжидающе глядя на меня.

Коварный трепет разливается по моей крови. Она подпитывает мое эго, когда говорит «профессор». Мне хочется рассказать ей про всякие плохие вещи, которые случаются по ночам и заставляют кричать.

Ее карие глаза отражают луч прожектора, она выглядит, как олень в свете фар. Банальное сравнение, но я прям вижу, как она допоздна мучалась над своими исследованиями, и в паническом отчаянии пыталась собрать воедино ассоциации с Ницше.

Темные круги под ее сверкающими ореховыми глазами похожи на синяки, отчего во мне появляется незнакомое чувство. Меня яростно охватывает желание помочь ей не просто концепцию происходящего, а нечто большее.

Я ставлю кофе на столик, который поставили техники.

— С чего мне начать? — я не пытаюсь скрыть раздражение в своем тоне.

— С самого начала, — требует она.

Я одариваю ее натянутой улыбкой.

— Ладно, три тысячи лет до нашей эры…

Доктор Верлис стонет, попивая кофе, а я наслаждаюсь его мучениями. Нужно поскорее от него избавиться.

Я трижды поворачиваю кольцо на большом пальце.

— Хорошие девочки в моем классе всегда сидят на своих местах.

Хэйлин, похоже, не забавляет мой сарказм, но она расчищает место на авто холодильнике, чтобы использовать его как скамейку.

— Расскажи мне о каждой мысли, которая пришла тебе в голову, когда ты впервые увидел эту сцену, — она включает диктофон на телефоне, а также достает ручку и блокнот.

Я прислоняюсь спиной к столу, упираясь ладонями. Я никогда не упускаю возможность произвести впечатление своим умом, но гораздо сильнее меня искушает желание заманить Хэйлин на болото и полакомиться ею до боли в гостях.

Потираю затылок и выдыхаю, прогоняя напряжение.

— Сначала урок истории, — говорю я хриплым голосом. — Все взаимосвязано. Когда ныряешь в одну кроличью нору, оказываешься в другой такой же норе, и испытываешь тревожное чувство дежавю. А это просто повторяется история мира. Людям нравится думать, что эта взаимосвязь — таинственное озарение, некая божественная мудрость. А на самом деле, это просто уже случалось раньше. Только наблюдал один единственный разум.

— В психологии, — говорит Хэйлин, — мы называем это феноменом Баадера Майнхофа14.

— В философии мы называем это синхронностью, — парирую я в ответ.

Она записывает что-то, и я мучительно осознаю: единственное, что разделяет ее кожу от моей, — это ее тонкая кофта. Сжимаю руку в кулак и переключаю внимание на деревья.

— Число три, — заявляю я, — это духовное число, как мы утвердили. Почти каждое общество в истории ссылается на приверженность этому числу, чтобы возвыситься. Будь то на небеса или на просветленный уровень разума. И ты, Хэйлин, сказала, что на это даже ссылаются в современной психологии. Закон трех гласит, что социология — самая передовая наука, которую человечеству осталось открыть, и только потом мы станем полностью просвещенным видом.

Она слушает с пристальным вниманием, показывая мне свою уязвимую сторону. Это за пределами ее комфорта. И я испытываю искушение как можно больше выводить ее из этой зоны…

— Есть две истории, — говорю я, подавляя ужасное побуждение. — Публичные знания передаются из поколения в поколение, а тайные знания передаются лишь избранным.

Ее глаза загораются, когда она понимает связь.

— Тайные общества.